Наверное, общее для многих людей: прийти в мир и удивиться, зачем! И соотнестись с наблюдением, что именно тебя тут не ждали. Соотнестись в попытке все же слиться с ним либо в акте любви, либо в акте насилия, либо иным путем. В периоды творения материи — годы войн и революций, время сгущается настолько, что для героев и их спутников акты слияния и остаются вешками их жизненности. Их значимости. Иное дело — в периоды так называемых общественных спадов, когда Время застывает в ровной ледяной форме, и только временами слышно его короткой капелью на прорезавшемся вдруг солнце. В такие зимы не только единицами, но многими овладевает желание выдуть, вытянуть в сосуд свою собственную форму из стекломассы жизней. Периоды индивидуализма отличает поборничество утвердить свое существование не в акте совокупления с миром, а совсем в обратном. Возникает движение к «оструктуриванию», к возвращению энтропии. Но… Те многие воспринимают и себя, и зиму слишком буквально. Не говоря уже о том, что чередование времен имеет последовательность, аналогичную смене дней и ночей. Если здесь ночь, в Канаде солнце. Впрочем, я имею в виду историческое время, а оно — лишь частный случай. Я и без того увлекся…
Ни Ута Гайст, ни Игорь Балашов, ни Маша не знали, что Логинов ведет дневник. Но дневник существует, и изложенные в нем соображения и события, также как и примечания на полях, записанные в отличие от остального мельчайшим, но ясным почерком, существенно помогли мне в работе над моей книгой, причем не столько в восстановлении фактологической и хронологической структуры событий — чего бы и следовало ждать от такого помощника, как личный дневник — сколько для понимания иерархии произошедшего в личном времени Владимира Логинова.
К слову, о литературных ассоциациях в попавших мне логиновских записях, ближе к их финальной части, имеется одна, особенно вызвавшая мое удивление тем, что появилась на полях рядом с рассуждениями о судьбе полковника Миронова. «Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами». Врут. Нынешний Сильвио под Скулянами выжил и наслаждается одиночеством на водах. Среди греков он герой. Кстати, теперь влюблен. И вовремя, потому как лишь теперь и готов ценить жизнь. Так-то, Андрей Андреевич, в нашей с вами дуэли.
Бог не играет в кости.
Во второй половине января 2004 года Андрей Андреевич Миронов получил извещение о заказном письме из Марселя. Несмотря на любопытство, кто же из его многочисленных знакомцев обосновался в южной Франции, он выбрался на почту лишь в начале февраля, но и получив конверт, отвлекся на милую почтальоншу, бросил послание в пакет и проносил с собой еще пару недель, пока, наконец, не вспомнил о нем в середине короткого месяца.
Начало 2004 года полковник встретил мыслью, что в мире все явственно движется в сторону ухудшения, но лично ему от этого не хуже, а лучше, потому что прибывающие заботы даже думать не дают о старости. И второй тост за новогодним столом он произнес в память мудрых создателей гильдии людей, специальность которых — выживать и извлекать максимальную выгоду из безвыходных положений. Выпив густой от мороза водки, он про себя подумал, что не без его усилий гильдия превратилась в орден — по меткому определению классика Балашова.
Четвертый тост хозяин стола поднял как раз за классиков, за тех, кто мир меняет словом, подтверждая тем самым существование Владыки небесного. Гости, люди посвященные, переглянулись меж собой. Они уже заметили, что с отъездом в Германию молодого писателя их товарищ стал скучать. Все чаще и чаще он отбывал в свои дубровы, на Ладогу, оставляя дела на секретаршу и Рафа. Раф сопротивлялся. Рафа стало заботить подозрение, что Миронов на Ладоге примется за мемуары.
Это занятие, как предполагал мудрый Раф, может разрушить старого воина скорее диабета и гипертонии. Память всегда таит в себе больше, чем может вынести человек. Раф в своем подозрении заблуждался. Андрей Андреевич расплываться в мемуарах и не думал. Напротив, он, пожалуй, давно не чувствовал такой собранности. Время развязывания узелков, завязанных его жизнью, настало. По его оценке, не тринадцать, не пятнадцать лет назад, а сейчас подходила к концу служба старой карты мира. В дачном кабинете Андреич готовил Балашову «рыбу», то бишь схему событий, которые привели от одной всемирной катастрофы к следующей. Кстати, слово «катастрофа», как и многие иные слова, Миронов лишил эмоциональности — глобальное изменение, последовавшее в результате кризиса! Так и написал на поле листа. Ранним утром 1 января 2004 года, стоя на помосте, уходящем от его дома в самую речку Тихую, он обратился к гостям с речью об исходной точке грядущей катастрофы:
