Решение пришло в голову Андреичу само собой, но после того, как слово прозвучало, он лишь укрепился в его целесообразности. Чем черт не шутит! К убийству Ахмадшаха стягивается больше нитей, чем к взрывам в Нью-Йорке. Знание ответа освобождало путь к свободе. Знание тайных механизмов и есть свобода. Это понял даже упрямый аристократ-диссидент Логинов. Говорил же Маше, что с Логиновым проще будет, что помается в чужих краях, и главное о свободе поймет, — Миронов не забыл похвалить себя за былую проницательность.
Всю свою боевую жизнь он был участником событий, игр, чужих замыслов, тайных планов, и всю жизнь, и ту, военную, и последующую, освобождался от функции слепого оружия. Пусть оружие, лишь бы не слепое. Марионеток дергают за нитки, нитки в узлах закреплены в пучки, там к ним подведены консоли. И вот от узла к узлу, от консоли к консоли, он старался взглядом добраться до рук тех, кто ведет игру. И вот он там! Неожиданно он может увидеть руки настоящих кукловодов! И выше этих рук ему при жизни уже не подняться, в этом он отдавал себе отчет. Все-таки «правильный» Ахмат встретился ему.
С гордостью за себя и за лучших из его ордена, за ушедших и за еще живых, Миронов сказал себе, что в обмен за жизнь он может услышать пароль туда, где решается самая запутанная после 1917 года, но только новая история. Это не олигархи, на которых он заработал на хлеб и на масло, но секреты которых, включая самых важных среди них, скучны, как собирание бумажных купюр. А, по большому-то счету, вся Россия-то нынешняя какие мировые секреты хранит, в какие тайны посвящена? Не люди, а мелкая вода, Человеку по щиколотку. Если жизнь придется отдавать, то хоть не за грош, а за достойную цену. Только еще посмотрим, так ли ты ловок, Ахмат. Так ли ловок, чтобы забрать у спецназовца Миронова то, что тебе не принадлежит!
Миронов учел и то, что, узнав эту тайну, он сможет отдать ее полковнику Курою, а тот не останется перед ним в долгу. Но, главное, сведения бесценны для Балашова, а, значит, целеполагание в заботе об анналах… Миронов пришел в состояние, для него не привычное, едва ли не эйфорическое.
Джудда оценил. Птицы понимают друг друга по крику. Рыбы…
— Я не хотел этого. Лев Панджшера был великий воин. Но теперь и я рад движению колеса. Если арба в гору, лучше впереди ишака. Но если с горы, то позади. Мы перевалили через вершину, теперь и в ишаке нет нужды. И я могу уже заплатить твою цену. Не ваши тридцать серебряных… — Одноглазый снова позволил себе рассмеяться.
Миронов отметил про себя; все-таки хорошо, что перед ним афганец. Смех пробивает кору старости. «Аль-Каида» в его представлении лишена чувства юмора. Однажды он даже сумел развить эту мысль перед писателем. Но не думал, что представится случай спросить.
— Зия Хан Назари так же умеет смеяться, как мой афганский устат?
Джудда не понял вопрос. Зия Хан Назари уже так пошутил с Масудом, что весь мир надолго запомнит его шутку. Миронов по-своему оценил молчание собеседника.
— А Шах Масуд знал цену хорошей шутке. Жаль, что серьезные одолевают веселых в процессе естественного отбора.
— Жаль, — согласился Джудда, не понявший слов, но удивившийся проницательности русского. Он постарался вспомнить обоих, и Великого Воина Ислама Зию Хана Назари, и Льва Панджшера, Ахмадшаха Счастливчика. Одноглазый Джудда никогда не слышал об их встречах в этой жизни и представил себе их за дастарханом. Высокого седобородого араба с долгим взглядом человека, уже буднично посвященного в высшее, и таджика, видевшегося с печальным богом поэзии. Его глаза больше рассказывали об этой встрече, чем его победы.
Было ли им что передать друг другу, этим воинам, в важном изменившим мир? В коротком раздумье, которое отпустили ему обстоятельства, он не нашел ответа, но само сравнение и возможность воображения их за одним столом успокоила афганца в том, что договоренность меж ним самим и русским полковником возможна, и он получит то, что желает. А ведь верно, беседа двух мудрых может разгладить чело мира, но только кто мудр? Да, Одноглазый Джудда считал себя мудрым. И — в мудрости — превосходящим Назари. Он сам мог бы говорить с Масудом, он мог бы говорить даже с Пустынником, но Масуда нет, и Пустынника нет, а вместо Пустынника, словно в шутку, Аллах послал ему в собеседники неверного. Значит, и тот мудр, иначе трудно признать, что вера — это согласованный с целью путь!
— Ты почти догнал Смертника. Еще только шаг. Но скажи, зачем? Ты, дерзкий, задумал хочешь помешать Богу остановить время? Ты не ждешь, чтобы он вычистил мир?
