Еще изящнее он вышел из вопроса, как он и орден намерены использовать знание. Предположив, что представления Одноглазого об особенностях кремлевской национальной политики носят самый общий характер и черпаются из телепередач и рассказов бойцов, приходящих с Кавказа, Миронов выстроил забавный карточный домик: орден одним из щупальцев обнимает президента, а другим — его тайных противников. А поскольку в мироздании действует закон равновесия плюсов и минусов, враги у ордена тоже везде. Баланс сил. Внешняя политика в этой игре — важная карта, а ошибка в ней, тем паче, с Германией, еще важнее.
Одноглазый Джудда, как показалось рассказчику, принял легенду. Сеть — это дело понятное, десять лет для русских не прошли даром. И про масонскую ложу он раньше слышал. Откуда этому афганцу знать, что и президенту, и его противникам нынче не до внешней политики. И никому здесь. Разве что ордену.
Миронов рассудил верно… и все равно ошибся. И он не смог угадать изгиб узора, изобразившего свободу Смертника. Одноглазый Джудда понял главное: его противник, кто бы он ни был, Миронов ли, или кто другой, не знает имени и лица Черного Саата. И не знает точно, где он. А если не знает он, то из его следопытов не знает никто. Хорошо было бы уничтожить весь орден, но разве можно уничтожить всю эту сеть, как немыслимо уничтожить всю «Аль-Каиду»? Джудда отдал должное дару мироновского убеждения. Даже если это ложь. Потому что Аллах замыслил мир в общих правилах, и одно из них — новому противопоставляется равное. Одноглазый Джудда полагал, что противопоставление возникало для того, чтобы напоминать новому, что оно — только производное от целого.
Губительная ошибка Миронова состояла в том, что в рационально-мистическом мире старого моджахеда орден равнялся символу ордена, и символом ордена служил Миронов. Человек не всесилен, и для принятия решения в большом, а не в малом мире, большой мир объединяется в символах малого мира. Орден Миронова, как и орден Джудды, сможет проглотить только время — горло Аллаха. Жизнь ветвится в многообразии, но не как дерево. В определенные периоды веточки словно сходятся в новый ствол. Их нет, остается только след в памяти, и на скале духа. Их, следов этих, много скопилось за спиной. Он помнил их все. Все войны. Они уже давно стали одной войной. Он знал, как давно. Когда он осознал их общий смысл.
А любовь?
Джудда познал многих женщин. Были среди них и походные, и любимые долго, больше ночи и больше ста ночей. Но вот жизнь прошла, и женщины, как бы и помнил он их особенностей, стали для него Женщиной, и любови — Страстью. Он бы хотел поделиться этим наблюдением с Мироновым, спросить, так ли у того, или нет, но воздержался, потому как знал, что даже память о любви имеет власть над сердцем, как солнце — над снегом. Ответы не даются сей час, как задаются вопросы. Сумма войн не есть война. Сумма любовей — не любовь. Нет, это их разность, это Страсть. Вычет. (Афганец зацепился за странное слово, произнесенное Мироновым и имевшее в его устах наверняка иной смысл.)
Двадцать лет назад, в февральские холода, умер его мальчик, его единственный сын. Связь с будущим нарушилась, мост сгорел в гневе и боли. А потом связь эта восстала из пепла в вычете Любви. Он открыл ось смысла и поднялся над прошлым.
Годы он жаждал женщину, желал любви и корил себя за слабость перед Аллахом. Не мог найти точки, в которой любовь к женщине соединяется с любовью к Богу. Думал, что медведь плотской привязанности, страсти ходит кругами возле сердца, поджидает минуты слабости, выглядывает цепким, злым, жадным глазом. Любовь — костер сердца, охраняющий в ночи от медведя похоти. Любовь к Богу, но не к женщине. Он кидал и кидал ветви в огонь и ждал, когда Аллах даст ему в награду за верность сына. Но Бог дал, и Бог взял. Прибавил и вычел.
А теперь… Теперь все его женщины в одной Женщине. Эта Женщина уже не родит ему сына, и никого не родит, и она не служит удовлетворению плоти, но она полногруда, она готова кормить. Она — то противоположное ему, что принимает и любит он, она — Добро, Тепло, Жизнь, все то, что он обошел стороной, не взял с собой в путь, дабы не прибила его к земле на полпути эта тяжесть. Сейчас бы, мелькнула мысль. Нет, поздно. Уже не вместил, по скудночувствию своему. Уже поздно. Все равно, уже не будет ни женщины, готовой вскормить, ни наследника. Но хотя бы в вычете обрести полноту!
Джудда знал, что русский полковник одинок, он хотел бы узнать, нашел ли тот в памяти свою Женщину, и какова она, тоже без лица, и с готовой к кормлению грудью? Оба они старики, и одной они все же кости, хоть и враги. Мужчины. Женщина, живущая в нем, стала взывать к жизни. К жизни!
