А теперь к началу, к первой теореме Логинова: цивилизованный мир должен пройти мой путь, его идеал прогорит в Афганистане и соединится в принятии с противоположностью. Кровь учителей оплатит их заблуждение свободой. Как сказал Иммануил Кант, из кривого дерева, из которого сделан человек, вряд ли можно выстрогать нечто стоящее.
Владимир.
P. S. Афганец по имени Горец передал мне тайну, которая проливает свет и на пути Смертника, и на то дело, которое свело с вами меня. Но я оставлю ее при себе. Я потерял интерес к вопросу, что будет с миром и кто на этот раз взорвал мир. Пусть писатель, избранный нами в оракулы, уподобит реальность своему вымыслу. Он справится. Только охраните его, и он сам найдет ответ. Вам скажу — мы удивительно близко подошли к этой правде. Так близко, что мне думается, а не создали мы ее сами? Удивительно близко для людей, еще сохранивших возможность писать друг другу письма. Вот странность «русской триады», кою мы, по мнению известной нам всем проницательной женщины, составляем — Я прошу вас охранить Писателя!
Хотя ответа от вас, мой уважаемый противник и невольный одолитель моей лжи, не ожидаю, а потому обратного адреса не оставляю.
Андрей Андреевич Миронов письмо из Марселя успел дочитать до середины. Интеграл Володи Логинова он и с полтекста вычислил, так ему показалось. По его мнению, письмо полезной информации содержало крайне мало: лишь то, что полковник Курой мощно разыграл карту с журналистом и расщедрился на то, чтобы спрятать того где-то в Европе, во Франции, а также оплатил пристрастие к научно-популярным книжкам. Значит, неплохи у Куроя дела. Именно эта информация натолкнула Миронова на мысль назначить ценой для Одноглазого разгадку гибели Масуда!
И все же письмо понравилось полковнику. Оно снабдило его новыми смачными словами. «Экологично», «вычет», «интеграл». Особенно понравился вычет. Да, а рассуждение о теории Дарвина? Оно также вышло ловким и на редкость ясным в отличие от прочей лабуды.
С этими мыслями Андрей Андреевич покинул почту. Вторую половину он решил одолеть позже. На пороге его ждал Одноглазый Джудда.
Полковник Курой перезимовал в Файзабаде, а с открытием горных переходов и оживлением боевых действий он получил известие из Москвы и отправился туда, чтобы вернуть свое. Маршал Фахим все еще не выполнил своей части их устного договора, зато теперь само небо могло наградить его за верность себе ответом на его вопрос. Из Москвы небо призвало его голосом Рафа. Тот сообщил печальную весть о гибели Миронова, но добавил, что тот оставил афганцу часть своего наследства. Курой решил, что в этом наследстве обязательно будет содержаться ключ к тайне, питающей смыслом его жизнь.
На квартире у Василия Кошкина полковник Курой выяснил все обстоятельства смерти Миронова и получил из рук хозяина часть наследства, оставленного Андреем Андреевичем. Василий, скривившийся, постаревший, трезвый, передал афганцу картонную коробку из-под патронов к пистолету ТТ. Глаз Кошкина блеснул на свету слезой. Но сквозь нее Курой распознал взгляд врага, старый взгляд старого Кошкина, борца с моджахедами. И сам почувствовал себя моложе! Вот за символами старых времен он здесь! И все правильно. Он открыл коробку. В ней лежал перстень.
— Нашли при нем. Менты забрали бы, да хорошо, наших испугались, — объяснил Кошкин.
— И наши бы взяли, только я узнал поделку. Вот такой бумеранг, — задумчиво, словно сам с собой говоря, произнес Раф.
— Еще было письмо. От Логинова. Логиноффа. Ну, это мы знаем, что от Логинова. Наши долго шифровали, версии выдвигали. Еле отбили у них вещдок. Вот такие у нас дела. Значит, Логинов жив, Балашов тоже жив, и ты жив, а Андреича-то нет! — возвысил голос Кошкин. Ассоциация ветеранов на днях предложила ему возглавить совет ордена.
— Опять ты свое. Риск делили поровну, и каждый своим платил. И платит. Думаешь, Андреичу мечталось уйти, как Ларионову?
Кошкин шепнул под нос: «Завидуешь?» — и отвернулся.
— Что ты теперь, полковник? — Раф обратился к Курою.
— Еду обратно, там в генералы поднимаюсь. Пришло время собирать свое войско. Вы мне союзники?
— Инвалиды мы.
Один кошкинский глаз снова прорезался слезой, а второй сказал: «иди своей дорогой, генерал».
— Как пора настанет, так и пойду. Больше мне ваш товарищ ничего не оставил?
Кошкин покачал головой. Нет, не оставил. И перстня хватит. Раф же хмыкнул и огладил затылок ладонью.
— Что? Оставил? — переспросил Курой.
— Не то чтобы тебе, а скорее нам всем. Но раз ты союзник, то мы с тобой поделимся.
— Ты тогда поделишься, — буркнул Кошкин.
— Это он после ранения все еще не отошел. Вынужденная трезвость портит характер. Или перспектива стать председателем, пусть и ма-аленьким, а главным…
— Шариф, не дерзи. Поссоримся.
— Есть одна запись, там понятного мало, но, может быть ты нам и поможешь, полковник, — предложил Курою Раф, не обратив внимания на раздраженные слова товарища.
Вася отвернулся, но против предложения Шарифа возражать не стал.
