— Ваше государство так самоуверенно, так убеждено в правоте, и так ценит силу, что позволяет себе проявлять гуманность к своим солдатам. Вас не отравят, не зарежут, не взорвут в автомобиле. Если угодно будет Аллаху, вы на долгие годы останетесь для меня живым свидетелем. Ведь ваш крестовый поход только начался, вы еще мечтаете сквитаться со мной. И суд над вами впереди, за вершинами моей войны. Решайтесь, Родни! И сказал Аллах: выбери жизнь!
— Но я не знаю всего, о чем ты спрашиваешь! — вступил на ковер торговли Родни.
— Тогда начнем с конца, с самого простого и несущественного. Итак, про Назари… Давай, майор, ты так еще выйдешь героем, благодаря которому мир избавился от вселенского террориста. Давай!
И Хашим Родни рассказал ве́домую ему часть правды. Допрошатель прав, он предложил хороший выход — поскольку Назари — не его, Родни, военная тайна, это просто слух, это общее место, известное тем немногим офицерам разведки, которых Лэнгли отправляет мотаться по горам этой богом забытой страны. Конечно, их, этих офицеров, информируют о том, кого из нужных людей им не следует случайно задевать острым лезвием специальных операций. И как информировать этих нужных людей, когда и где им не следует оказываться… Нужных Родни прозвал «неприкасаемыми». Назари был вторым в списке «неприкасаемых». Первым был Усама.
Выдав афганцу то, что ему было известно, Родни испытал облегчение. А еще он вспомнил о бывшем начальнике, Греге Юзовицки, которого никто не бил, ослепленного, по ушам, но который изменил. Изменил не своим убеждениям, но свои убеждения. Отчего? От чего? Может быть, Грег оставил записи, где объяснил это?
Родни решил, что, прежде чем примется за мемуары, он попытается разыскать наследство, оставшееся от Грега. Да, такая книга может иметь успех. Она заинтересует Голливуд. Какая бы ты ни был сволочь, допрошатель, но Хашим Родни еще скажет тебе спасибо!
В октябре 2005 года, сразу после осенних каникул, отдохнувшее культурное общество собралось в уютном особнячке на берегу Рейна, который еще в богатые 80-е годы городские власти предоставили эмигрантам из Восточной Европы под культурный центр. На первом этаже, в зале, мест хватало от силы на семьдесят человек, но в этот день со второго этажа были принесены все стулья и табуретки, и все равно многим сидячих мест не досталось.
Над Кельном царили роскошные, сухие погоды. Высокие двери, ведущие из залы в сад, распорядители растворили, так что теплый воздух свободно обдавал спины и затылки людей, и только одному из участников действа касался лица. Этим единственным, обращенным глазами к ветру и к реке, был Игорь Балашов. Он восседал на маленькой сцене за столом, на котором расположились микрофон, стакан с водой, стопка книжек, бумаги да пачка газет…
Те приятели писателя, которые расстались с ним в Москве и с тех пор не видели, не сразу признали бы в нем старого знакомого. Балашов раздался в теле, привычка по несколько дней не бриться закрепилась в щетине, которую при определенной снисходительности можно было принять за бороду. Жена прозаика предполагала, что располнел он из-за дешевых продуктов, стероидных колбас да сосисок, которыми в первые месяцы эмиграции (сам он называл это путешествием) вынужден был питаться классик — социальное временно (это «временно» она особо подчеркивала) одолело генетическое. Сам Балашов грешил на копеечное баночное пиво. Зато теперь он обрел творческую сановитость. Мальчишеское вовремя скрылось, не оскорбляя ожиданий культурного общества. А общество пришло слушать про книгу, которая, как говорили дошедшие из Москвы слухи, прозвучала в самой столице! Стоило посмотреть на живого автора, думающего про себя, что он знает нечто о будущем еврейства в Германии и об исламской угрозе. Проблема эта тревожила местную русскоязычную публику, прочитавшую о событии в популярной среди эмигрантов газете.
Знатоку местной элиты встретились бы среди гостей особняка многие известные здесь лица: главы творческих союзов, редакторы русскоязычных газет и бюллетеней, поэты и юмористы. Одним словом, интеллигенция. Отдельно сидели сотрудники социального отдела еврейской общины — справа у сцены. Их непримиримые противники, руководители объединения поздних переселенцев, заняли позиции слева. Была представлена и «одесская мафия», и немецкие слависты, и даже кельнская пресса.
Был еще человек, лица которого и знаток наверняка не узнал бы, хотя и обратил бы на него внимание. Этот не был похож ни на слависта из университета, ни на журналиста. Наблюдательная особа среди публики, высверливая глазами дырки в пиджаке незнакомца, успела пустить для пущей важности среди своих приятелей слух, что господин — литературный агент и кинопродюсер. Шутка оказалась недалека от истины в том смысле, что гость действительно служил агентом, правда, не по литературной части, а в ведомстве по охране конституции. К зарубежной прозе он вынужден был приобщиться лишь благодаря Балашову.
