— Я постоянно пребывал в убеждениях. Юношей я был убежден, что моя любовь не может оказаться счастливой. Убежден, что добро в конце концов восторжествует над злом. Убежден, что я нужен этому миру. Первому из убеждений я не изменил и сейчас. Оно само изменило мне. Пришли годы, когда я занялся определением любви и счастья, и под микроскопом они распались на более элементарные частицы, выделив эфир холода. Поверьте, вернее, возьмите на веру: таким образом, став мужчиной, и я бы не избежал цинизма. Только позволь охладиться коже души… Но я возмечтал собрать обратно любовь и счастье. Однако вскоре пришел к убеждению, что обратная реакция невозможна по двум физическим причинам: выделившееся тепло вернуть можно, но как вернуть холод? Вторая причина — закон об ответственности наблюдателя. Вы легко поймете и этот закон, если вспомните физику. Я в ней не силен, и вы даже поправите меня при необходимости. Объект до наблюдения отличается от объекта после наблюдения на отнятый наблюдателем квант информации. Поэтому моя попытка была бы обречена на провал, если бы не Бенуа Мандельброт. Он обнаружил способ познания, не отнимающий квантов на информацию — это способ познания подобием. Но об этом позже. Еще хуже дело обстоит с добром и злом. Потомок советских интеллигентов среднеинженерной руки, я считал, что главное зло исходит от жлобства, от ожирения души, а еще ото лжи, выдаваемой за правду. Я искал чистую монету. Жлобы охотно потребляют и производят на свет ложь, похожую на правду о счастье, и так зло множится. Я рыгал от советской пропаганды и был убежден, что добро есть такая чуткость, такая развитость сердца, которая распознает ложь, даже очень похожую на правду. А еще — что добро — это готовность и умение душу различить и в жлобе. В молодости, с самой юности, я сторонился и пропагандиста и мещанина, а КГБ считал драконом лжи. Свою Родину я презирал за то, что она превратилась в империю мещанства и лжи. И благодарил ее же за то, что она выковала во мне ту самую тонкость, которая равна добру. Я выпал из истории, а, вернее, из обществоведения и углубился в муравьиную прозу. Так мне казалось.
Не спешите делать вывод, что становитесь свидетелями исповеди московского «девяностника». Не станем спешить, мы не в Москве! Кое-какими соображениями о собственных опытах я решил поделиться с теми, с кем судьба свела обживать новые палестины, но не от скуки по собеседникам, а в благодарность Бенуа Мандельброту, который помог понять, чем связаны в единую вязь мои новые и прежние времена. Но о Бенуа Мандельброте, я обещаю, позже. Если вообще…
91-й год я встретил в чувстве счастливого трагизма. Допускаю, что с таким чувством Мозель впадает в Рейн. Величественная корона, если смотреться на себя в зеркало!
Казалось, моя родина Москва освобождается от мещанства и лжи, и моя судьба вливается в реку моей истории, где от отрицания, в числе прочего, и собственной сути, предстоит перешагнуть к осуществлению.
Могу сегодня сказать себе с определенной гордостью, что я совершил этот шаг. Уверен, многие из вас сочтут эти слова преувеличением, а меня назовут самоуверенным типом, но я проявлю настойчивость и даже упрямство: я считаю, что в этом шаге вместе с Героем моего времени я перешагнул Россию. И я объясню… Я постараюсь объяснить, настаивая на своей «штучности». Классический российский «девяностник» зачитывается «Осенью педераста» моего приятеля Бобы Кречинского, скучает от пророчеств оракулов и не хочет видеть разницу меж правдой и ложью. Он презирает и Запад, и Восток, крестится и верит в колдунов да магов, бравирует тем, что голосовал за полковника, и пуще черта боится изъяснений высоким слогом о высоких чувствах. Все что угодно, только не общение всерьез, «о смыслах». Вспомните в его обществе о «Трех товарищах» или о Сирано, и он станет избегать вас взглядом! Скажите, что вы желаете изменить мир, и вы станете изгоем!
Его можно понять: он, как и я, еще боится лжи, очень похожей на правду, но чуткость при мужании в силу исторических причин пала жертвой цинизма. Я же, видно, уберегся тем, что, как уже говорил, из обществоведения надолго выпал. Мещанин подобрался к классическому «девяностнику» с тыла. Он предложил свободу и в подтверждение выписал ваучер. Ходкие поняли и освободились, сделав миллионы, интеллигентные затаили обиду. И первые, и вторые стали на том циниками, что их и объединяет, гарантируя общественную стабильность новой России. За несколько лет мои «девяностники» пробежали по циферблату политических ходиков от социал-демократов до лимоновцев, и так по кругу, по кругу. Утомились. «Осень педераста» Бобы Кречинского им лекарство, как истома — имажинистам начала прошловекового передела. Острословый еж развитого цинизма, предохраняющий от простуды — почище модной эхинацеи, и в равной мере губительный для иммунной системы.
