(Гул в зале. Шпион! Шпион! Кто-то презрительно произнес слово «москвич».)
— Талиб, моджахед встают на последний бой, но не на защиту варварства от цивилизации, не как сарацин против храмовника, а в предвидении гибели от грубых рук Человека Свободного, Человека-Бушевца, своей заповедной связи с таинством любви, которая на круг есть любовь к самому себе, только себе в той высокой форме, что отражает подобие океану времени. Смертник распознал угрозу человечеству, угрозу тому самому таинству, первооснову которого не может признать освободитель-Бушевец. Он ведь не в силах признать, что душа — это тоже производительная сила!
Когда я догадался об этом, я решил переписать мою книгу, и результат намереваюсь представить вам. Это книга о Веке Смертника, обогнавшем Всадника Времени. Всадник Времени — это человек, растущий в подобии с растущей душой. Ну а Век Смертника — это наш век. Смертник ходит среди нас с вами, я знаю это. Умереть в нашем обществе ему представляется более осмысленным и чистым, чем с нами жить. Пока мы такие, как мы есть… Но мы не желаем понять истинных причин и движущих мотивов этой новейшей истории возвращения красной глины в Эдем…
(Публика начинает покидать зал. Скрипят по мраморному полу отодвигаемые стулья.)
— Я постарался кое-что предложить… Погодите! — Балашов сбился, спеша донести свой посыл. — Мой друг, последний романтик среди «девяностников», натолкнул меня на мысль… Подождите, не все потеряно! Ввести институт тонких явлений души, ввести при ООН! Так, чтобы не принимать без него решений о войнах! Услышьте: не изучения, и принятия решений. Предлагает Бушевец, Человек-Освободитель искоренить зло во имя воцарения рода Гомо Либеруса на земле, но как ему знать лоцию в океане времени, если его глаз крив, как ложь его собственной души! Коэффициент подобия тут крайне мал! Истина, даже и нащупанная им, убежит от него, хотя бы уже и по закону ответственности наблюдателя! У Гомо Либеруса сила, и это ужасный тупик, но мой друг предлагает выход…
— Молодой человек, может быть, в Москве в моде такой бред, но вас сюда пришли послушать серьезные люди. Невозможно, в самом деле! Мы здесь Америку очень уважаем, так что будьте любезны! — перебил Балашова обладатель зычного голоса и двух эмигрантских газет. В зале одобрительно захлопали. Оставшиеся почуяли запах крови.
— Освободи сцену, писатель. Пусть Евсей Ильич свои стихи почитает. Их мы любим, — подхватил кто-то, и его поддержали: «любим, любим»! Те, кто уже поднялись к выходу, стали возвращаться на свои места.
И тут прозвучал голос, который, хоть был негромок, а перешагнул шум людского прибоя:
— Когда народ Книги отказывается от книги, Смертником станет и ищущий жизни, и ищущий любви. Смертником станет и ищущий Бога.
То был голос Пустынника. Люди оглянулись, многие узнали его. Щелкнул сухим порохом быстрый кашель, и воцарилась тишина.
— Говорите, уважаемый! — поддержал Пустынника Мухаммед-Профессор. Ему странным казалось непонимание умудренными, седыми людьми столь ясных слов, исходящих от писателя. Ему представлялось, что они сами должны побуждать его говорить о том, важнее чего не найти в сегодняшней жизни. Их жизни! Человек пришел поведать о Веке Смертника! Вот ведь, смертники рядом, уже среди вас! Слушайте!
Но реплика Профессора возымела обратный эффект, она словно расколдовала толпу, и бегство продолжилось в массовом порядке, уже о стихах Евсея Ильича никто не вспоминал…
Балашов глядел на то, как расходится его публика, и думал о той высокой степени безразличия, с которой относится к отливу. Ему вспомнилась презентация в Москве, у Вити Коровина. Тогда его беспокоило отношение людей к его рассказам, к судьбе интеллигента в девяностые, к нему самому, в конце концов! А сейчас… Как следует оценить произошедшее в нем изменение? Следствие ли оно созревания в нем «творческой личности», способной определяться вдали от толпы? Или, напротив, это проявление усыхания той самой личности, имевшей раньше социальную составляющую, неравнодушной к живым, а не к собственным лишь химерам?
От сомнений Балашова отвлек господин из немцев. Он, как и принято в Европе, сразу представился по-немецки: Михаэль Шмидт из ведомства по охране конституции. То бишь нелитературный агент.
— Интересуюсь проблемой. Желал лично познакомиться.
Игорь отметил про себя, что, наверное, российский агент подошел бы иначе: «интересуемся, — сказал бы, — желаем лично познакомиться…»
Михаэль Шмидт вырос в Дортмунде, потом переселился в Кельн и стал добрым кельнским парнем, Kolsche Junge. Кельнским парням не свойственны хождения вокруг да около, реверансы. А потому, прихватив рукав балашовской рубашки, он стал объяснять писателю, что, хотя от литературы далек, но с изданием труда о Смертнике может посодействовать. И не только в писательской карьере, а вообще по жизни, так сказать. А господин Балашофф в качестве ответной услуги поможет герру Шмидту ответить на несколько вопросов. В ином месте, в удобное время. И давайте не откладывать. Abgemacht?[49]
