— Он бывал в океане Афганистана, — добавил Пустынник. Смех смыла с его лица быстрая белая волна.
— Вы? Кто вы? Скажите мне, кто вы! Откуда вы знаете, что герой не остановил Смертника! Откуда знаете про «осиный ум»?
— Не страшись, молодой устат. Ты столь далеко прошел в неведенье верным путем, чтобы теперь страшиться заблудиться. И мы среди миллионов ос нашли тебя. «Осиным нашим умом». И если кто-то остановит Смертника, то не завоеватель, не освободитель, не идолопоклонник реформ. Ты — писатель! Если еще кто-то его остановит…
Высокий старик договорил и пошел прочь. Его спутник задержался, желая что-то уточнить, но, видно, передумал и последовал за первым.
Балашов глядел на удаляющиеся, такие разные и такие одинаковые спины и испытывал одновременно экстатический восторг и отчаянное интеллектуальное бессилие.
Когда Игорь добрался до дома, Маша угадала по выражению его лица, что триумфа выступление в культурном обществе Кельна не вызвало, и упредила его рассказ известием, коему надлежало сделать итоги мероприятия в клубе относительными, мало важными.
— Прыгай три раза! Ну! Только что позвонил твой Коровин. У него контракт на новую книгу. Об Ираке. Потому что твоего Смертника и уже новую книгу в «Мосфильме» берут на сериал! Кормилец ты наш!
Балашов ошалело посмотрел на нее, прошел в туфлях в комнату, уселся на диван.
— Маша, посмотри на меня. Разве могу я остановить Смертника? Я? Не Логинов, не Миронов, не Раф с Кошкиным?
Маша покачала головой. Она уже догадалась, что совершила ошибку. В желании облегчить переживание отринутому толпой не угадала момент для решения жизненно важного вопроса. И ей стало от этого тем более обидно! Она не стала убеждать мужа, не стала и настаивать в утешениях, она отказалась от услуг женского умения. Она холодно, со злинкой, решила: сам выбери, Балашочек, либо культ твоей личности, либо мы с Катей.
— Я устала. Пойду спать.
Он схватил ее за запястье.
— Обожди! Мне надо с тобой поделиться очень важным…
— Твой ишак устал. Утомился. Ты раздели с подушкой.
И ушла, шлепая тапками. Он отметил про себя, что после родов ноги в щиколотках пополнели…
Может быть, все дело в этом?
Он понял, что капроновая нить, которая связывает их, вдруг оказалась выбранной до предела. Отчего так? Может быть, и его щиколотки пополнели, только он не видит себя? Но разве «та Маша» отошла бы ко сну, не став слушать об опасном старике, не спросив ни слова о вечере в ИГНИСЕ? Игорь вспомнил «ту Машу» и честно сказал себе: да, могла бы. Так же могла бы, как мог Логинов презреть Чары, выгребая себя из-под обломков 11 сентября! Так же, как Галя могла впустить его в тело, выдавив тем самым из сердца.
Игорь вышел на балкон. В спутницы он взял пузатую бутыль дрянного, зато дешевого американского виски. Землю освещала розовая луна. Она оставляла наблюдающему одни намеки на деревья и дома вокруг, колтуны кустов, спины спящих автомобилей.
Балашов отпил из горлышка и поприветствовал луну.
— Как же легко достичь сиюминутного успокоения! — обратился он к ночному светилу и продолжил, уже адресуя слова невидимой Маше: — Ну как, достигла со мной непошлого счастья?
— На свете счастья нет, но есть покой и воля… Разве сиюминутный покой имел в виду поэт? К нему разве стремился? И стремился ли? — ответила за Машу луна.
— Ведь он, усталый раб, только замыслил побег, и лучшая доля лишь мечталась ему. Глотки виски — шаги к луне. Если не к освобождению, то хотя бы к воле. Было дело, ты просила увезти тебя на луну!
— Обретение воли — простейшее действие, как операция сложения. Операция сложения в двоичной системе! Просто не следует боле писать о сложном. Или вообще писать. Все, что угодно, хоть дорожным рабочим, хоть мусорщиком. Нет, в мусорщики не возьмут, там водительские права нужны, а не свободы. Может быть, через сто лет, когда вырастет новая кожа души, опять за перо… А пока — дорожным рабочим, луна и виски, и жена. И никаких смертников. Покой и воля. А может быть, теперь тебе дана воля и твой покой без него? Вот в том и беда, и не ропщи, Маша, — раз прикоснувшись к значительному, приходится делать следующий шаг к луне, иначе наказан будет твой Балашов в соответствии со взятой ответственностью, наказан либо вот таким стариком, либо падением в пошлость. Только уже в полную пошлость. Поднявшемуся выше падать ниже… Как всему цивилизованному человечеству, сказал бы Миронов… Миронов, Миронов.
И тут Балашова озарило воспоминание. Он же видел раньше старика Моисея! Конечно! Новогодняя ночь миллениума, разговоры с Логиновым на балконе, потом пьяная цезура в жизни, а потом Шереметьево. Тогда в новогоднем небе 2000 года, несмотря на петарды, также царила луна. Тогда Логинов объявил о своем отъезде, оказавшемся лишь первым шагом в цепи передвижений вовне и в самих себе. Да, тогда Логинов брезговал связью с Мироновым, предсказал мрачное будущее России. Мироновщина! Аэропорт, проводы Уты Гайст… Вот там, там появился зловещий старик! Одинокий, что Вечный жид. И Логинов с ним, скальпелем — сквозь толпу.
