Значит, Андрей Андреич старика Моисея и на земле успел встретить! Вот и замкнулось колечко. Вычет по замкнутому контуру должен быть высчитан. По закону, открытому Логиновым и Балашовым, интеграл по пути, проделанному во фрактальном макромире, вернувшемся в Афганистан, равен сумме шагов в микромире, вернувшемся в Шереметьево.
С графической вычерченностью Игорь вспомнил лицо Пустынника в московском аэропорту. И с такой же четкостью явилось осознание, что Вечный жид может и быть его Смертником! Недостающий элемент почти завершенной мозаики. Тот элемент, который по логике не рациональной, не логиновской, а высшей, мироновской, приходит в руки сам, только узнай его, одолей случайное. Вот оно, разрешение тревоги, охватившей тебя перед презентацией. Больше того, вот смысл отъезда в Германию!
Больше того, вот, может быть, тот метр, которым будет измерена мера твоего таланта! И, даже больше того, та возможность счастья, которое все же не в ожидании счастья, а в разрешении, в эротическом наслаждении, в катарсисе, когда песчинка твоей судьбы пересыпается в конус состоявшихся судеб сквозь узенькую шейку современности в бесконечных песочных часах.
Балашова удивило соображение, что единственный человек из них, из тех, кого сгребла в пятерню в последние пять лет мироновщина — единственный человек, желающий счастья, — это его Дюймовочка! Что, сноб Логинов позволил бы себе хоть шаг сделать ради счастья? Что, тот же Миронов был движим такой целью? Разве Ута Гайст ради счастья вывезла раненного душой Владимира Логинова в кельнские госпиталя? Да разве сам он, Игорь Валентинович Балашов, покинул родные палестины в движении за «призрачной мечтой»? Нет, только Маша несет в себе вирус, сохранный вирус стремления к простому человеческому счастью! Хотя лучше других понимает, что ожидание счастья — счастье и есть!
Подумалось об агенте Шмидте. Не сообщить ли? Вдруг все может оказаться так просто, как только и может быть проста жизнь? Вдруг один сигнал, звонок бдительного, так сказать, бюргера — и предотвращена окажется гигантская трагедия? Игорь нашел визитную карточку, которую оставил Шмидт. Один звонок…
Почему-то он вспомнил о Гале. Как скривился бы ее рот в логиновской брезгливой улыбке… «Талант не стучит. Ни при каких трагедиях», — сказали бы ее губы, ничего не говоря.
Галя, Галя. Планета Галя… Планета Логинов… Планета Миронов… Все они, каждый со своей орбиты, не снизошли бы до агента Шульца. Это потому, что им дела нет до счастья! Каждому по-своему дела нет до мирового счастья. Среди них одна Маша позвонила бы господину Шульцу во имя спасения мира. Нет, во имя спасения жизней. Игорю на ум пришла история с Пашей Кеглером. Как она боролась за того Кеглера… Он не понимал тогда… Сердце не стало саднить от боли при этом воспоминании, но возникшее, было, побуждение разбудить Машу это воспоминание отогнало. Маша бы позвонила господину Шульцу. Только она спит. Пусть спит. Решить должен ты, Балашов. Ты должен решить, как спасать мир в малом его подобии, в балашовском локусе!
Он сел за письменный стол. Написал завещание — ничего особенного, просто распорядился судьбой своих рукописей и некоторых иных вещей. Закончив эту работу, он почувствовал себя по-настоящему взрослым. Готовым к взрослому.
Он успокоился, и, уже в спокойном духе, не торопясь, прикончил виски. Розовый эфир луны выпил рассвет.
Этой ночью не спали и боевики Черного Саата. Причиной бессонной ночи стал Мухаммед-Профессор. Моисей и Мухаммед вернулись затемно, пройдя путь домой в молчании. Пустынник был уверен, что остальные обитатели их жилища уже улеглись спать. Могучее тело Карата требовало обильного сна, а Черный Саат имел привычку раньше других приниматься за подготовку к утренней молитве.
Но Пустынник ошибся. Черный Саат бодрствовал. Он дождался их возвращения, и Карата лишил сна, усадив за нарды.
Не успели Пустынник и Профессор появиться в коридоре, как черная борода высунулась из двери соседней комнаты.
— Ну, расскажите, что знают прозорливые среди неверных?
И Профессор, переполненный впечатлениями, принялся делиться ими с командиром группы.
Он едва не довел Саата до бешенства попытками с инженерной точностью воспроизвести рассуждения Балашова о «девяностниках», и как мог удовлетворил жажду слушателей узнать, что же писателю известно о смертниках.
Но и тут Черный Саат остался не доволен рассказчиком. Профессор, по его мнению, должен был больше выяснить, что же ведомо автору про операцию «Футбол», а тот раз за разом удалялся в какие-то премудрые дебри. Мухаммед даже обиделся на Саата. Он принялся убеждать, что общее куда важнее частного. Вот тут Саату пришлось выслушать и про новую ООН, и про осиное подобие… К слову, Карат проявил недюжинное любопытство и показал завидное знание обычаев осиного улья.
— Слава Аллаху, будет кому в раю услаждать нас медом! — оборвал его даже Саат и сам испугался своих слов, прикрыл рот ладонью — разве можно в ночи так громко возносить хвалу Аллаху!
