— Я не прошу вести меня, почтенный Керим! Но ради моих близких, ради тех, кто нами оставлен в нашей родной земле, помоги мне не изменить им. Их памяти. Мне не хватает силы зрения, чтобы выверить будущее по жизни, не по смерти.
Но Пустынник отстранил его.
— Ночь не моя собственность, не моя сестра. Ночь и твоя. Ты можешь быть счастлив, ты можешь преисполниться гордости: такая наполненная ночь стоит и жизней, и дней. Оставь страх отступиться. Ни ты, ни Саат, ни Карат и ни я не совершим отступничества и предательства. И для тебя, и для меня смерть равна жизни в той же мере, как левая рука равна правой. В той же мере. И в той же мере, как день для безглазого равен ночи. Выпей эту ночь, и ты станешь мудр. Потому что до этой ночи ты не был одинок. Не был одинок так, как станешь. Одиночество — добрый кузнец. Оно выкует в тебе выбор. Не я. Но и не Саат. И не Джудда. Все равно ты не Саат, ты тот, в ком не умерла надежда.
Он задумался, и Мухаммед ждал следующего слова, которое могло открыть путь, но тот так и не произнес ничего, а растянулся на жесткой напольной кушетке, наложил ладони на веки и ушел в сон или в мысль.
Мухаммед, предоставленный самому себе, устроился на коврике и принялся молиться. Он просил укрепить его силой и дать ясность, как ему быть завтра. Молясь так, он не мог избавиться от мысли, что в его случае, именно в его случае, и именно сейчас одна его просьба противоречит другой, и Аллах накажет его за это. И он решился просить об ином. О том, чтобы Бог ответил ему, желает ли он наказания такого человечества, которое выковалось из воинственного племени животных в котлах кропотливых городов в род железных людей, в разумных людей, летящих в космос и буравящих землю насквозь! Наказания за заносчивость, наказания за забывчивость, что же есть истинная жизнь, осененная верой в Человека — так объяснял в словах необходимость их жертвы Одноглазый Джудда. Или богоугодно иное решение — тот «пчелиный путь» к пониманию нужды истинного человеческого ядра, истинной свободы, пробуждение Человека, объединение в едином ядре талиба и человека космоса, о котором и не сказал писатель, да услышал Пустынник?
Сон не сразу овладел и соседями. Карат только изготовился всхрапнуть, как Черный Саат вспугнул огромную серую птицу его сна.
— И тебе не чужды сомнения? Ответь тихо и сейчас, я должен знать перед завтрашним днем, что могу рассчитывать на тебя.
Тельник не понял, о чем спрашивает командир. Что должно произойти завтра? И с какой стати у него могут возникнуть сомнения? В чем?
Карат был по-крестьянски не глуп. Он заметил, что с Мухаммедом-Профессором нечто происходит, но — опять-таки в силу крестьянского умения упрощать сложное в жизни — он решил, что это дело между самим инженером и командиром. Что же до ходов Пустынника, то тут Карат уже давно держался на почтительном расстоянии, пребывая в убеждении, что мыслей устата ему не постичь, хоть изучи он все премудрости земли. А еще он считал, что без старика им не осуществить того, зачем они оказались здесь. Только со стариком они окажутся в раю мучеников, как обещал Одноглазый Джудда.
Карат торопился в рай. Он не готов был бы словами объяснить причину этой спешки Черному Саату (как ни за что не стал бы растолковывать тому резоны, по которым столь высоко оценивал роль Пустынника в их операции), но про себя знал, что устал носить свое тяжелое тело по земной коре. Судьба воина привела его из края разорения в благополучный край, и, казалось бы, тут-то не торопи ее, бери пленниц, наслаждайся трофеями… Но нет, сладости трофеев радовали его, но не насыщали и, — он знал это «верхним» умом, тем самым «верхним крестьянским умом», — что уже и не насытят. Отчего — он старался не задаваться вопросом, только в душе гордился этим, особенно в присутствии старика Пустынника…
Итак, Карат не стал вдаваться в долгие рассуждения и ответил просто:
— Я с тобой. Твой брат и тот, кто принял его на небе, будут гордиться нами!
Карат торопился в рай!
И Саат, успокоившись за судьбу этого фронта, отпустил большого человека в сон. Только тот не заснул, а лишь притворился дремлющим. Он предался мечтам о рае. Ему чудились горы, курящиеся голубой испариной, виделась долина, богатая быстрой речной водой, и еще поле, черное от рыхлой земли. Такой рыхлой, что ее можно было черпать босыми ногами, идя за плугом.
Он представлял себя, медленно шагающего за собственным волом — особенно медленно рядом с шустрящей водой — вола выделил ему ангел за земной подвиг. А тело лишено усталости веса. Ангел освободил его от проклятия, утомившего жить на земле — боли в ступнях, при каждом шаге, каждом шаге!
