— И ты не спеши… Ты рано воспрял мелким духом, Мухаммед. Ты не знаешь еще, куда я веду. Это Черный Саат уже угадал мой путь. И оттого в его глазах я читаю тревогу. Не тревожься, командир, я не помешаю твоему пути. Ясное никому не помеха! В том все дело, в том и ответ. Не помешаю тебе сказать слово в войне, которая идет с тех пор, как решил человек, что придумал порядок на земле, при котором он отличается от зверя больше, чем от Бога. Когда красные принесли в мой край правду тракторов и городское счастье нищих, я убивал их, только угадывая, но не понимая, в чем опасность их веры, в чем ложь их свободы. Мы называли их ворами, но ведь лучшие из них мечтали не взять, а дать? Лучшие среди них были поначалу честнее наших мулл, да простит меня Аллах за его служителей. Но их-то мы и отстреливали первыми из метких наших «буров», их-то резали в первую голову. А знаешь почему, Черный Саат? Твоя память ведь хранит то красное время!
— Да, помню. Верно говоришь, они безбожники. Жаль, не всех перебили. Они женщинам оголили лица, они открыли ворота коннице разврата, они ставили к стенке мулл. И в отворенные ими ворота вошли тьмы и тьмы неверных…
— Разве, Саат? И вошла в отворенные врата тьма неверных, но разве не препятствовала та тьма распространению зла, против которого сегодня стоишь ты, против того, которое зовешь ты сегодня чумой развращающей свободы? Разве не называли красные нынешнее зло уже тогда чумой разврата, чумой ложной свободы злата? Но мы уничтожили, извели их и теперь сами стоим на их месте, Саат! Уничтожь орлов, и станет пустыня царством сусликов! И уйдут эти, и мы уйдем, и встанут другие, и продолжится круг жертв и хищников. Аллах не желает правды. Он требует от нас большего. Иначе он давно подарил бы нам рай.
— Чего же, по-твоему, требует он от мусульманина, как не истинной веры?
— Но с каждой войной все сложнее…
Пустынник прервался. С изумлением боевые его товарищи разглядели на его лице выражение скорби, достойное слез. Хотя веки и скулы его оставались сухи. Едва не сорвались с его сухих уст слова сомнения, — того сомнения, которое зародилось в его сердце после столкновения с нацистами в Кельне, когда в самое ядрышко мозга проник холод медного, нечеловечьего, яйцеголового. Проник, и не оставлял, не оставляет его — как будто он принимает роды (случилось и такое во время войны), а из лона выползает механическое существо… Это не просто дополнение к ним, к шахидам Всадника Времени, это не просто симметрия половинок зла, которым в сложении надлежит восстановить благо… А что это тогда? Пустынник не нашел ответа, он ищет, ищет ответ, и не готов… Только об этом разве можно рассказать им, его спутникам, отставшим, застрявшим в прошлом веке? Керим едва не поддался слабости поделиться с ними своим сомнением, — и для мудрого и для юного равное испытание — хранить при себе свои сомнения — но сдержался — не поймут. И то, что он хочет сказать про их дело и про писателя, тогда тоже не примут.
И Пустынник продолжил и без того непростую свою речь:
— В самых честных среди красных, а потом среди шурави я угадывал страшную опасность, потому что видел в них воров, которые украсть желают не у меня, а меня. Меня, то ухо, в которое земля моего Герата шепчет слова вечной любви небу, то ухо, в которое произносит небо слова завета моей земле. Меня, мое таинство связи со звездами.
Мухаммед и другие подняли лица к небу. Теперь темнело.
— Не за веру воевали, Саат. То была наша война, и нам в голову не приходило отправляться в чужие земли, там обвязывать пояса тротилом и взрывать их города! Почему? Ты хочешь воевать за веру, и ради того стал бомбой Зии Хана Назари. Но разве Назари ближе меня подошел к ясности земли моей, разве лучше меня он расслышал звуки завета, посланного только моему уху? Разве ближе он к премудрости осиного подобия, чем мой брат Мухаммед, чем Карат? Чем писатель, подаренный мне на закате дней в знак окончания утомительного, но обязательного пути? Разве ближе Аллаху молитвы муллы, чем думы гератского крестьянина, стирающего босыми ногами камни на пути между вечностью и корявой его землей?
— Тогда зачем ты со мной согласился, Пустынник? Зачем покинул нашу землю? Искал бы достойную смерть там, — без вызова, упавшим голосом, спросил командир.
— Ты получишь ответ, Саат. Ты получишь ответ. Придет время, когда и шахидов Великого Воина Ислама примутся изгонять из наших с тобой краев моджахеды, партизаны простоты. Те крестьяне, чья доля — перемалывать ложь и ереси в прах времени. Или… Или исчерпается смыслом наша земля и зачахнет! И тогда ясности не одолеть хаоса, и гибель постигнет человека, и не дойти ему до себя свободного! Но ты до этого получишь ответ!
