— Твой ум помутился от близости к евреям! Пять лет мы готовились. Мы изучили футбольный дворец, мы проникли в его недра, мы пронесли необходимый материал и спрятали его в схронах. Ты, уважаемый Мухаммед, сам в дорожной суме тащил из Москвы коробки богатых на серу русских спичек, кабели, марганцовый порошок. Я вез магнитные сердечники. Керим два года создавал тайники на газоне у поля. Карат закладывал заряды в свежий бетон! А кто пустит тебя к казарме, Мухаммед? И зачем взрывать солдат здесь, когда это делают наши браться в Кандагаре и Газни? Не забывай, мы пчелы-солдаты, и тот, кто ведет нас в бой, знает, куда ужалить больнее медведя, чтобы он убрался восвояси. И я знаю, куда, когда и за что. Я знаю цену своей ненависти, и мой ум не смутить шайтану. Брат мой.
И тут в разговор неожиданно вмешался тот, от которого этого меньше всего ждали.
— Давайте взорвем евреев! — громко произнес Карат. — Давайте пустим на воздух еврейский храм. Один из нас может справиться с этим, и Аллах не накажет нас. И сразу затем — стадион! А?
Черный Саат в отчаянии всплеснул руками. Ну отчего Аллах всем наделил тельника Карата, но позабыл про ум?
— Смотри, Карат, невзначай нас не подорви раньше срока. Забыл, кто мы здесь? — постарался пошутить Мухаммед.
Даже бронзовый Пустынник открыл глаза и продлил на губах улыбку. К нему-то и обратился заметивший это движение Саат.
— Что скажешь ты? Кто и как уничтожит помеху?
Мухаммед-Профессор взглянул на старика с надеждой. Он был убежден, что из уст устата вот-вот прозвучат сильные слова, которые сумеют пробить лобовую броню самого Черного Саата. И писатель останется жить.
Пустынник погладил длинными пальцами колени, как будто унимая ноющую боль, и ответил Саату:
— Скажу. Но наберемся добродетели терпения, памятуя о мудром двугорбом животном, запасающем воду на долгий путь. Настал, наконец, и мой час, и я созрел. Я, Керим Пустынник, чей отец родом из Герата, я возьму на себя писателя. Я заберу его в иной мир. Нет, не спеши возмущаться, мой друг Мухаммед. Я объясню, почему сам желаю взять жизнь писателя. Саат, ты произнес верные слова. Мы стали воинами, и не мы выбираем наши цели. Мы выбираем пути. Верные слова, но что значат они? Ни ты, Черный Саат, ни ты, Карат, — не военные, и не были ими ни во времена шаха, ни при Дауде. Мы — партизаны, армия моджахеддинов. Собрались, чтобы защитить землю, свободу, веру, или иное и каждый свое — об этом я еще скажу слово — и по своей воле мы ушли в горы и в пещеры. Мы афганцы, свободные люди. И не арабу, не Назари овладеть временем нашей войны. Девять месяцев, девять лет, девять веков… Не преувеличивай значения нашего дела и не преуменьшай значения нашего духа. Не мы, так другие совершат то, что должно совершиться по воле наших воевод и с именем Аллаха на устах. Но воле, но духу нужны не приказы. Сюда нас привела наша свобода, наш выбор. Та свобода, которая есть ограничение пути к себе-богу среди всех путей…
Карат согласно огладил бороду. Конечно, прав Пустынник. Какие они солдаты. Солдаты в форме, в шерстяных куртках, им есть дают по норме, как в зиндане. А они — моджахеддины, свободные воины. Прав Пустынник, хотя не ясно еще, к чему он ведет.
Мухаммед тоже ждал продолжения, сердце его томилось в тревоге. Саат слушал так внимательно, как должна быть внимательна собака при встрече с кошкой. К нему-то обратился Пустынник:
— Ты хочешь порядка в наших рядах, достопочтенный Саат? Ты командир. Но не много ли в тебе стало арабского?
— Ты сам говоришь, что здесь мы по воле нашей! По выбору сердца, свободного от нечистоты.
— Свободного? Подумай, и вы подумайте: что бы стало, если бы все наши братья совершили в один день то, зачем здесь ты? Нет, не этого желают ваши полководцы. Мы, по их замыслу, мины на гигантском поле. Они хотят долго играть с врагом, пугать его видом хлещущей крови и оторванных конечностей, получать выгоды, идти на уступки и пополнять казну. И если средоточие твоей свободы в великом взрыве, который поразит мозг врага, то не обольщай себя ложной надеждой — не велика твоя свобода, не больше косточки в кзыл-ординской дыне. Тот, кто заложил тебя сюда, откроет тебя врагу, если так нужно станет в его игре. Что, если завтра не нужен станет большой взрыв в Германии? Немцы терпеливы, но немцы и сговорчивы, да и легка немецкая земля для закладывания следующих мин.
— Что ты говоришь, Керим? Ты ожидаешь предательства?
— В игре нет предательства, если ты — бомба. Если будет надо, то отдаст тебя Назари немецкой разведке. Бомб у него в достатке.
— Мой брат унес с собой нашу тайну. Зия Хан Назари уже не может остановить меня. Даже он и его арабы не в силах уже.
— Разве? А кто обеспечивал паспорта? Разве не хранится твое прежнее имя в подвалах пакистанских служб? Нет, Саат, умерь гордыню — твоя свобода только в мечте об осуществлении!
— Зачем очерняешь ты подозрением Великого Воина Ислама? Зачем делаешь это теперь, за шаг до цели?
