— Совпадение — пришел черный человек, а мне счастливо. Как будто воплотился герой моего труда. Чувствую себя мужчиной, освобожденным от семейного долга. Меня признали. Удостоверили, что то, за что видел себя в ответе Игорь Балашов — на самом деле существует, хотя огромно. Больше, что просто жизнь моего маленького человека. Маленькой девочки. Странно. Негуманно. Но факт — вот жизнь, но что она сама? Игольное ушко, без ниточки.
Балашов резко вдохнул, а выдохнул, дробя на доли воздух. Так при нем делал Логинов.
— Я готов. Вы позволите, я отнесу ее домой. Покормлю и уложу спать. Она очень спокойный пока ребенок. В меня. Потом придет мать, и я ваш. Я полагаю, вы располагаете временем?
Игорь отмерил эти слова, глядя на старика, но того не видел, а видел он себя. Столь свободным и столь ответственным он никогда еще себя не поднимал, столь ясным, незамутненным образом опыт еще не соединялся в нем с интуицией. Боль в среднем глазу как рукой сняло. «А вот мой Тильзит. Нет, не Тильзит. Зачем мне. Тут мой Сталинград. Или Кандагар мой. Потому что мне все равно уже, на чей стороне. Главное, что ни шагу дальше». Обычную жалость к тем близким, которые «как они без него», он отогнал. Прочь. Вот так. Надо успеть до прихода Маши бумаги привести в порядок. Все. Надо поспешить, чтобы не нагнала тошнота от собственной низости, от несоответствия всего себя себе нынешнему.
Пустынник ответил согласием:
— Готовый к любви располагает временем. Иди.
Балашов схватил дочку и повез домой коляску с негодующим чадом. Он не оглядывался, а потому не видел, как старик плачет, не укрывая лица от любопытствующих курильщиц.
А Пустынник не сдерживал влагу, истекающую из него так же спокойно и ровно, как только что он впускал в себя балашовское многословие.
В чем спасение человеческого духа? Не в моменте ли понимания, состоявшемся только что, при его участии? В мгновении понимания? В мгновении, когда отворяется окно в плоском времени, и ты становишься способным к любви. К любви, соединяющей противоположности в высшем. К любви, которая кокон личного времени вытягивает в бесконечную истонченную вечность. К любви, в которой причинно-следственная связь будущего с прошедшим утрачивает обязательную поступательность? Тогда Человек равен Богу, и только тогда спасение человека равно спасению мира.
Пустынник задал себе тот самый вопрос. Есть ли иное состояние такого полного утончения для нынешнего человека, есть ли возможность слияния с Джинном Моста, кроме смерти?
Поверхность — опасность. Главная опасность для духа. Всадник Времени скачет по поверхности, он уносит человека нынешнего от Джинна Моста. Остановить бег иноходца пришел Черный Саат. Превратить поверхность взгляда в ткань бесконечно обращенного в себя, самоподобного, как ковер, пространства — превратить стежок, петельку жизни в собственную вечность — пришел Пустынник. Вернуть Всадника к себе, к себе великому, цельному, ясному… И вот твоя миссия, Моисей-Керим, подошла к концу. Ты убежден в том, что встретил свою пару из мира противоположного, и вместе с ним тебе предстоит путь в пространство тонкости, в пространство возможностей любви. Если любовь — это возможность соединять противоположное в высшем. Но если ты видешь единство любви и возможности, то единственная ли возможность — это смерть?
Пустынник слышал, как курильщицы обсуждают его слезы. Ему захотелось, чтобы хоть одна из женщин подошла, высказала бы сочувствие. Захотелось обрести в одной из самых последних точек пути женское тепло. И это проявление собственного несовершенства его порадовало не в меньшей мере, чем Балашова перед этим — взятая им высота. Ох, как же долго предстоит возвращаться Всаднику…
Старик ощутил прилив слабой и в то же время необозримой волны. Такое случалось уже, и он знал — это и есть любовь. К настоящей жизни. К чистоте. К красоте. К земле. К небу. К воде. К огню. К телу и теплу женщины.
Пустынник расхохотался, кхе-кхе, вспугнув матушек-курильщиц. Надо же, как зовет перед уходом секунда! Возвращайся скорей, писатель, а то не устоять от соблазна секунды! Ха-ха-ха! Возвращайся, и, возможно, мы найдем способ ЖИТЬ!
Но взгляд упал на песочницу, где копошились отпрыски человечьи, уже содержащие в себе будущих кумов и кумушек-курильщиц. Эти уже не остановятся, не вернутся. Этим уже не выбраться из грубости, этим премудрость тонкости даже пчелиным подобием не передать. Для этих сюда и прислан Джуддой Черный Саат.
Пустынник обратил внимание на двух воробьев, прямо у его ног учинивших свару за червячка. Один, покрупнее, одолел было соперника, но вдруг изменил решение и вспорхнул ввысь.
Старика поразило это решение. Отчего? У воробья наверняка имелся ответ.
