И все-таки Балашов слукавил, сказав Пустыннику, что должен дождаться жену. Он зашел к соседке и попросил последить за дочкой, обязавшись сам сперва накормить ее и уложить спать. Пожилая ленинградка ничего не имела против помочь интеллигентной паре, только намекнула, что ей хотелось бы поспеть домой к сериалу об Анастасии Каменской, а Балашовы русским телевидением не обзавелись. Он пообещал. Будет вам Каменская!
С дочкой он был ласков, гладил по волосам и по еще пухлым, словно свежие булочки, ручкам. И корил себя за подозрение, что делает это не из любви, взведенной жизнью в высшую точку пистолетного бойка, а оттого, что хочет успокоить ее поскорее. А любви он не чувствовал. Напротив, ловил себя на раздражении к близким. Разве ребенок не наделен даром чувствовать приближение грозы? Разве женщина не должна расслышать гром новой судьбы? Но нет. Дочь засыпает безмятежно в добротной немецкой люльке, жена дотирает до основания кочерыжку рабочего дня. Даже маленький мир утратил способность к связи. И стоит его защищать?
С этим, с самым своим проклятым, вопросом Балашов покинул отдавшегося сну ребенка и бросился в кабинет. Он наспех набросал письмо Маше, выложил рабочую рукопись «Всадника», заложил ее на том самой «мессианском» эпизоде, трижды хлопнул ладонью по массивному столу, как по плечу друга при расставании.
Перед тем как покинуть жилище, он зашел на кухню и забрал там короткий нож, которым Маша любила чистить местный тонкокожий картофель. Игорь примерил его в руке и опустил в карман, но, уже выходя из квартиры, передумал и оставил его в прихожей.
Балашов вышел на улицу. Так же светило солнце. Кусты зеленели. Матушки курили. Дети играли в детство. Все словно замерло в движении, мушкой в янтаре, только старика не было.
Игорь сбежал по ступенькам, огляделся. Нет. Мир показался пустым, наполненным пустой жизнью. Пустота показалась страшнее смерти.
— А ваш дедушка плакал, — не преминула уязвить Игоря одна из мамаш, — Dein Opa hat so geweint, wiesst Du![54]
Мир, полный пустотой. Добро пожаловать. Отдали жизнь, и жизнь забрали. Что, сочли недостойным тебя, Балашов?
Опустошенный и сам, он присел на скамью и тут увидел зонт, воткнутый глубоко в песок. В сердцевину вычерченной сложной фигуры. Присмотревшись, Игорь разобрал изображение классической ленты Мебиуса. Он выдернул острие из тела земли и долго разглядывал оставшуюся дырку.
А вдруг все это бред? И старик — это старик, всего-то странный старик, а ты на германщине по российской традиции вырастил балашовщину из мироновщины? Ты сам стал подозрительным — повторив путь тысяч интеллигентов, лишившихся среды обитания. Что говорил Логинов о разнице между интеллигентом и аристократом? Единственное спасение интеллигента вне среды обитания — это наличие таланта. Ты считал, что твой талант — тянуть на себя одеяло истории, создавать из воздуха события, которые и случаются с тобой наяву. А если это все — не талант, а паранойя, искус? Бандиты, упыри, сыщики, и вот — Смертник.
Игорь отдавал себе отчет в том, что стоит перед двумя возможностями: либо признать старика кем угодно, только не Смертником, сжечь рукопись вместе с закладкой и больше не заикаться о мессианстве, либо… Либо поверить, что старик, как ранее Миронов, распознал в тебе Героя нашего времени, героя, способного понять и отказаться от гуманизма ради сохранения чего-то более важного… Распознал и перекинул уголек печеной картошки в твои руки. Мол, теперь ты обжигайся проклятым вопросом, теперь ты решай судьбу мира, Балашов! Тогда придется решить, стоит ли спасать человечество доносом, или же освободить путь Смертнику!
Вдруг Игорь осознал, что вовсе не лента Мебиуса вычерчена на песке, а Колизей стадиона. Он присел на корточки, протер глаза. Нет, ошибки быть не могло, или же пора к полным психам. Хотя нет, к психам надо тому, кто не поймет и эту подсказку!
Но почему все-таки я? Почему хотя бы не Логинов, почему, Смертник?
Жжет картошка, перекинутая смолистыми ладонями старика. Что, перекинуть ее господину из органов? И кто тогда услышит про твою мессианскую реформу, про новую ООН из мудрецов, и как тогда заработает пчелиная связь? Или дать истории течь без твоего участия и тем самым по-настоящему изменить ее ход? Книга ведь написана, не хватает лишь финала. Ты сам веришь ли, считаешь ли, что без помощи Смертника мир сможет начать учиться понимать тонкое, беречь заповедное, в хаосе вычленять подобное? Если веришь всем сердцем, как в Иисуса Лука, то иди, сдай старика, и не ведай сомнений. Но если нет тугой веры в нынешнего человека, в Гомо Либерус, то молчи, скрывайся и таи.
Балашов поплелся домой. Там, вместо соседки, его уже ожидала Маша.
— Что это? — бросилась она к нему, размахивая странной запиской.
Он молча выхватил листок из ее руки и разорвал.
— Что с тобой? Нам опять опасно? Скажи, я имею право знать.
