— Мы ведь были так здоровы! Так здоровы, что ненавидели болезнь. Старость, такая как нынешняя — ослабший зуб в десне земли. Только качни — и на небе. Я хочу эвтаназию. Мы считали, что болезнь от вас, потому что от вас пахло старостью. Ваши стариковские заговоры с Богом, даже его обхитрить, лишь бы сохраниться в вечности. Вы всегда больны. Все врачи, и всегда больны. Это сейчас… Сейчас я понял: лучше болеть всегда, тогда старость не покажется непривычно страшной сплошной болезнью. Вы всегда болеете и всегда живете вечно… Мы были здоровы, как раз здоровьем мы были спаяны в связки. Никто не понял, что фашизм — это связанность здоровьем. А теперь — старость. Вымирание. Я приветствую эвтаназию. Но как я ошибался! Вы коммунисты, вы близки нам так, как близки противоположностями бывают братья. Вы тоже связаны здоровьем. Ты, жид, здоровее нашего доктора, и не один я это вижу, но он увидел. И переведет тебя к слабоумным за это. Как и меня. За эвтаназию. Тебя и меня. А мы считали вас врагами… Только история обернулась фарсом: вместо нас теперь мухаммеды. Теперь они за честность, против капиталистов, мещан, разврата и жида. Теперь они против своих лгунов, против наших с тобой фарисеев. Теперь их Адольф строит дороги, дает хлеб и труд нищим, возводит лазареты. Лазареты! Чертовы лазареты! Только до одного они еще не догадались: до эвтаназии. Хотя догадались. 11 сентября — это эвтаназия на их манер. Варвары. Мы хотели честной цивилизации, но погубили вас. И вот вместо нас самих они… Ты достойный жид. Последний такой здесь. Я привык, что ты молчишь. Даже хорошо. Как-то правильно. Такие молчали, когда мы брали их. Как ошибались!
Шульце всплеснул немощными руками и зашелся в кашле.
— Мы не понимали, что станем старыми. Вас надо было взять в союзники и заговорить время. Думаю, наши фюреры были дальновиднее нас, они-то сами искали заговор с вечностью…
Моисей подал знак согласия и перевернулся на бок от соседа.
Ночью Шульце спал крепче обычного. Ему не мерещились евреи буквами тысяч бегущих строк. Он проснулся до уколов, на самом рассвете, и впервые за годы первое, что ему пришло на ум, — нечто приятное ждет его впереди, сегодняшним днем. Нечто разрешающее, и, может быть, даже оправдывающее. Он обернулся к соседу, но койка оказалась пуста.
Герр Шульце охнул, не поверил своим глазам. Жид весь прошедший день не поднимался с кровати, и вот его нет! Шульце прошаркал в туалет, но и там Моисея не было. Немец прощупал одеяло, заглянул под кровать и отправился за дежурной. Безымянного пропавшего принялись искать, сперва с ленцой, а потом все более рьяно. Вахта уверяла, что не видела старика, внешность которого трудно было не отметить. В дело включился сам главный врач. Шульце ходил в первых рядах, его гнали, но безуспешно. Когда обошли все палаты и уборные, когда проверили процедурные, кто-то вспомнил, что бывают старики, которые стремятся на крышу, вверх. Взошли и туда, и Шульце, несмотря на одышку, с ними. Медбрат, шедший перед ним, из «альтернативщиков»[52], потом рассказал санитарам, что всю дорогу на крышу за спиной раздавалось странное бормотание. Он же первым и заметил, как Шульце шагнул к парапету крыши. Бросился к больному, но было поздно. Наверное, порыв ветра сдул слабую букву Шульцевого тела.
Поиски Моисея в новых, чрезвычайных обстоятельствах, отложили.
А медбрат вечером, в многозальной пивной «Зюннер» запивал переживания дня легким кельшем в компании бородатых гринписовцев и их подруг. Он быстро набрался и то и дело порывался поведать кумпелям про старика, который поутру отдал концы, а перед этим все отчаивался, что фюреру доложат о его провинности. Мол, самый важный жид именно от него и смог сбежать!
— Да брось ты, Энди! — урезонивали его кумпели[53], не желавшие портить вечер из-за какого-то наци, коего, по теории Дарвина, и так уже не должно было бы существовать в видовом отношении.
Андреас занудствовал до тех пор, пока не помочился под себя, и тогда сам стал темой для всеобщих разговоров и насмешек. Уже глубокой ночью его шумной компанией отвезли домой, пьяным в хлам.
Балашов восседал на скамейке. Он сосредоточенно разглядывал песочницу и качал пустую коляску. Отцов на детской площадке представлял только русский классик. Мамаши, будучи в значительном численном превосходстве, интереса к нему не проявляли. Они сбились в тесную стаю на противоположной стороне квадрата и курили. Над стаей веял серый дым, и ленивый ветер катил его к кустам. Балашов раздумывал, станут ли чихать от него воробьи и прочая живность, нашедшая там пристанище.
