Ему доставляло мстительное удовольствие воспоминание о давней встрече с тем американским дипломатом, который думал в слепоте своей, что руководит действиями молодого Назари, что контролирует его, что ЦРУ по силам держать в руке поводок.
«Мы должны держать руку на пульсе», — тогда сказал советник посольства посреднику, отправляя того в Пакистан. И еще так улыбнулся, чтобы сомнений не возникло в его превосходстве. А шел тогда, дай бог памяти, 1979 год. Ну что, где теперь ваша рука? Вам даже невдомек, что войско Зии Хан Назари еще не ведет настоящую войну, оно только формируется, крепчает, крепчает благодаря вам! Это вы, господин советник, слушаетесь уже моей руки и идете по моей указке в наши Афганистаны, к силе моей и к вашей гибели. Потому не спешит Великий Воин Ислама переходить в тотальное наступление и только дразнит редкими дротиками свирепого быка, и потому же наступление неизбежно, неминуемо и уже не находится в зависимости от личности его военачальника и героя!
Так он думал, торжествуя над тем, кто десятилетия назад высокомерием и презрением нанес ему обиду. Еще он представлял себя в роли обвиняемого. Их вождь с кабаньими глазками его поимкой оправдает кровь, пролитую за демократию и свободу. У них это ритуал — оправдывать кровь! Они посадят его в клетку перед всемирным судом, как посадили Саддама. А он смеряет судей ровным взглядом, он будет в покое ожидать, как его оговорят, а затем возьмет слово, и его речь разнесется по миру и останется в бронзе веков. Их руками будет выкована его вечная слава. Говорил пророк: погибель неверующего в нем самом!
Он не хотел бы, чтобы они поймали его, его тело желало смерти от времени, но все же ум его не оставляла мысль о красоте такого конца, как бы ни была ужасна казнь. И когда соратники настаивали на переходах в иные укрытия, он повиновался, как повинуется учитель заботе учеников, дабы не разочаровать их, но последней убежденности не было в его шагах. Хранители его тела объясняли это усталостью, скопившейся в его суставах, и тем больше заботились и убеждали. Что ж, пусть… Смерти меньше всего боится тот, чья жизнь имеет наибольшую ценность. Эти слова едва ли не умнейшего из неверных — так считал Назари — он произносил про себя, меряя свою жизнь самой высокой мерой.
После того как старые друзья в МВР сообщили об очередной демонстративной облаве, которую на него собрались устроить американцы и англичане, Великий Воин Ислама и на этот раз послушно двинулся в другое укрытие. Он старался большую часть пути одолеть пешком, полагая, что враги не столь уж торопятся его схватить. Играют, все еще играют… И он не спешил, так же как не спешил обещать злато за их головы… Где ему еще найти головы, столь подходящие для его целей! Видимо, и они так же считают на его счет. Разве ведущему войну за правое дело следует торопиться убивать того врага, который олицетворяет зло? Хоть по причине банальной, политической, хоть по иной, мировоззренческой. Они стремятся к простоте. А мир после смерти Великого Воина Ислама станет еще сложнее. Разве не так было с миром после ухода Магомета? Их Христа? Бадхидхармы? После ухода Ленина, Ганди? Сталина, наконец?
В глубине неба показалось авиационное звено. Сам Назари его не увидел, зрение в последние месяцы решительно ослабло, а он упорствовал, отвергал очки, в случаях крайней нужды используя лупу, что хранилась в чехольчике из зеленого бархата. Спутники встревожились. Они стали указывать вдаль и искать укрытия. Назари понял их возбуждение. Американские самолеты являли собой опасность для любого путника, движущегося с конвоем. И погибнуть случайно, как гибли многие его соратники, не хотелось ни окружавшим его эмирам, ни ему самому. Только укрытия поблизости не видать. Тогда тельники раскинули над головами ковер цвета камня, а двое побежали вперед, собрали у всех сотовые телефоны и ушли вдаль.
За время, проведенное под маскировочным ковром, Великий Воин Ислама хотел переговорить со своим пресс-секретарем о насущном: о видеозаписи нового обращения к миру. Она увидит свет по прошествии нескольких месяцев, когда он снова изменит место стоянки. Значит, предстоит представить себе, как изменится поле войны за это время.
Для человека, считавшего себя одним из создателей механизма этой мировой войны, дело представлялось не столь уж сложным, но требовало сосредоточения. И кстати пришелся ковер, отстранивший не только от неба, но и от многих спутников, порой раздражавших его льстивыми замечаниями и глупой поспешностью.
Но в голову Назари, вместо мыслей о поле войны, упорно лезло видение о суде над ним самим. Вот он получит слово, и призовет к ответу ложь и лицемерие, и расскажет, как нынешние враги возвеличивали его за то, что он делает сейчас, только против их врагов! Он обратится к их праву, он побьет их на их же излюбленном поле брани и не повысит при этом голоса. Его речь готова, наваждение не в первый раз посещает его. Даже жаль, если наяву не пригодится, так ему нравится его речь!
