Известие о тяжелом ранении Великого Воина Ислама достигло Кабула раньше, чем слух о случайной гибели в горах полковника Куроя. Никто в северном Афганистане, никто в высоких кабульских кабинетах не связал эти события. Никто, кроме маршала Мухаммада Фахима. Последний набычился, принялся выкуривать долгую кальянную змейку. Маршалу было о чем задуматься и пожалеть. Да, теперь нити мести приведут людей Назари прямо в стан северных, к нему. Арабы и пакистанцы не упустят такой возможности развернуть против него тайную войну. Но каков Курой… Мститель, обошедший маршала по крутой дуге, можно сказать, воспользовавшийся им… В смерть разведчика Фахим не поверил. Нет, скорее, исчез, ловкач…
Маршал приказал усилить свою охрану и агентурную работу на пакистанском направлении, а начальнику своей разведки лично поручил начать поиски полковника Куроя. На удивленный взгляд того он не ответил, лишь ладонью жирно провел по бурой шее. Оставшись один, он достал полоску для измерения сахара в крови из кожаного ридикюля, некогда доставленного ему из Франции по протекции Ахмадшаха Масуда. Уровень сахара подскочил от волнения. «Пора в Германию, подлечиться. К старому приятелю Беару в мирный Кельн», — вслух произнес маршал.
Мухаммед-Профессор раз за разом задавался вопросом, куда исчез Пустынник. Он обращал его к Черному Саату и тогда, когда к ним наведалась сотрудница социальной службы, и после прихода двух полицейских, и еще, и еще. Но Саат не отвечал, устремляя раз за разом взгляд куда-то за спину Мухаммеда, словно полагал, что старик Пустынник поблизости и слушает их разговор. А время шло, час исполнения их миссии подходил.
План колоссального взрыва на кельнском стадионе обеими ногами упирался в труд Керима Пустынника, год за годом кропотливо работавшего на запасном футбольном поле. Именно там должен был озарить летнее вечернее небо смертельный фейерверк. План Саата был изощрен. Не огню взрыва надлежало сожрать праздных любителей игры в мяч. Нет, они должны сами уничтожить себя, сперва в панике сбившись у выходов в тугие пузыри багряного спелого винограда, а потом, когда взорвут себя в этой гуще двое шахидов — Мухаммед и Карат, вот тогда рванется обезумевшее стадо в один свободный выход и само себя превратит в жмых, соком оросит каменную чашу! Все просчитано… Запасные выходы окажутся закрытыми. Об этом позаботился Профессор. Надо лишь привести в действие механизм, спрятанный в бетон. Для этого уже не нужен Пустынник. И он, Саат, тоже не нужен.
Себе Черный Саат уготовил роль в самом последнем акте. Да, его спутники, его братья, которых он посылает в огонь, не узнают о том, что «Футбол» пройдет без его участия. Он останется ждать, и, когда придут жандармы и журналисты, когда его арестуют, когда начнут задавать вопросы, он удовлетворит их интерес всеми подробностями пройденного пути, правдой их войны, со всей убежденностью хранимой им веры и ненависти. Саат был горд собой за готовность принести такую жертву делу, за силу не отправиться за боевыми товарищами простым путем к гуриям.
Но ему мешал Пустынник. Да, Черный Саат жил в убеждении, что Пустынник не оставил их, что он ходит вокруг их жилища безжалостным и бесшумным медведем. Он понял это, когда послал Карата навестить скверного писателя. Карат нашел Балашова без труда, но только он устроился высматривать и выжидать, пока тот отправится в подъезд со своим чадом, как что-то хлопнуло в обоих ушах мгновенным разрядом, и он очнулся, сидя на пятой точке, из носа капала кровь. Балашова уже и след простыл.
Так рассказал о своей неудаче растерянный и оглушенный Карат. Тельник грешил на давление, но Саат сразу связал неудачу с Пустынником. Он нашел в себе силы поблагодарить Аллаха и старика за то, что последний сохранил Карату жизнь. Он так понял послание Пустынника, ему адресованное: тебе тысячи жизней, мне — одну, но эту. «Я согласен. Я все равно одолею тебя, упрямый старик», — выкрикнул единожды в окружавшие его стены Саат и больше не посылал Карата на охоту. Он знал, медведь рядом.
Черному Саату вспомнились рассказы старшего брата, мир его праху. Чтобы отвадить медведя, запавшего на тебя злым глазом, надо отрезать много волос с головы, выложить вокруг себя и сжечь. Саат, улучив часы одиночества, пока боевые товарищи ушли трудиться, вооружился ножницами, обкорнал себя, обложился волосами и сжег их. Он поступил так в начале лета 2006 года, когда Кельна достигло известие о гибели Великого Воина Ислама и о подозрении, павшем теперь на афганцев севера. Саату вспомнились слова Пустынника о неминуемом расхождении афганцев с арабами Назари, о превращении союзников во врагов. Не сам ли Пустынник неведомым способом пронзил грудь Великого Воина Ислама?
Черный Саат исполнил свой охранный обряд с двойным рвением!
