В те дни, когда в Кельн начали съезжаться со всего мира шумные люди в чудных цветастых нарядах, с чудными флагами. Он поступил как язычник тогда, когда в сердце его принялся прорастать алый цветок нетерпения, тот цветок, который оживал перед самыми опасными делами, перед большими свершениями и битвами. Все готово, господа пивные брюшки, мы ждем вас, господа сосисочники, свинопожиратели, властители пустоты! Все готово. Будет вам месть за все. Будет месть и за Назари. Лишь бы не помешал Пустынник, выживший из ума под воздействием черной ворожбы иудеев.
Да, Черный Саат решился охранить «Футбол» языческим обрядом. Не за это ли высший распорядитель, презрев его страстные молитвы, решил продлить его ожидание? 20 июня[55] скоропостижно скончался Карат. У богатыря в один миг отказало сердце. Смерть настигла его во время выполнения утреннего моциона — отжиманий и поднятия тяжестей. Сердце замерло как раз в момент, когда афганец вытянутой рукой вознес в высшую точку дуги массивный табурет.
Саат застал товарища лежащим на спине с раскрытыми веками. Черты лица были преисполнены такого довольства, как будто он обошел всех в беге за счастьем. С таким лицом отец невесты восседает на богатой достойной свадьбе. Синие губы были распахнуты в белозубой улыбке.
Но у Карата не было ни одной дочери. Табурет всеми четырьмя упрямыми ножками стоял на его груди.
Черный Саат и Мухаммед-Профессор отмолили душу ушедшего по всем правилам, только Саата не покинула обида на Карата, так не вовремя оставившего его. И еще на себя за то, что поддался языческой слабости. Это ведь в назидание ему Аллах наслал смерть на безупречно здорового Карата! Белые рифы зубов не шли у Саата из головы. А еще ему мерещилась ухмылка Пустынника.
Без Карата прежний замысел Саата не стоил и одного афгани, и командир сразу понял это. Все было бы иначе, если бы он вслед за товарищами устроился на работу на стадионе, вместо того, чтобы вынашивать честолюбивые планы. Теперь, без специального разрешения, попасть внутрь чаши, чтобы исполнить роль Карата, нет никакой возможности. Проверки на каждом шагу. А в одиночку Мухаммед не сможет исполнить замысел в полной мере. Да, стадо испытает испуг, но не запомнит такого ужаса уязвимости, которому надлежит сбить спесь с его нынешних пастухов.
— Что будем делать? — впервые такой вопрос он обратил к Профессору. И впервые Профессор осознал себя не ведомым, а тем, от выбора которого зависит судьба. Судьба мира. Таким, как Джудда, таким даже, как сам Зия Хан Назари. Таким, каким представлялся ему до сего дня и Черный Саат. И Мухаммед подумал: как хорошо, что рядом нет Назари, что нет больше Джудды, а что гораздо значительнее, нет Пустынника! Тот все решал за него, хотя вроде бы ничего не решал. Нет больше рядом Пустынника с его высшей мерой, отнимающей возможность принимать решения, ее недостойные, — и снятие такой меры означает для него, моджахеда Мухаммеда, свободу. Как же легко! Мухаммед не желал быть неблагодарным. Он в мыслях поблагодарил сначала Керима, а затем Карата, оставившего их столь вовремя, что именно ему, Мухаммеду, досталось весло, чтобы повести суденышко тела, которое лавирует меж жизнью и Жизнью.
Черный Саат уловил перемену, вызванную собственным вопросом. Он спохватился, но уже поздно было вернуть сорвавшиеся слова и прежнего подчинения инженера не обрести. Просто командовать Профессором уже ему не дано. Что ж, старший брат учил, что командовать можно не приказом, а хитростью.
— Нам осталось одно по силам, — как можно мягче продолжил он сам, — нам осталось убежище еврейского Бога. С ним мы справимся и вдвоем, нужны лишь терпение и осмотрительность. Жаль отказаться от великого замысла, Профессор, но разве нам определять, какой замысел велик? Будем готовиться и ждать указания небес. Как закончится этот турнир и немцы выдохнут с облегчением, устрой меня на работу на стадион… А потом устроимся на другую стройку, в еврейский дом.
— Мы были нетерпеливы. Разве знает Аллах о турнире? О каком-то чемпионате мира? Что для него десять тысяч? Что двадцать? Убежище идолов — не благая ли цель! Служение требует терпения. Останемся слугами его, а не Зии Хана Назари, — произнес Мухаммед с достоинством и даже важностью. Высказав мысль, он подумал, что и Пустынник остался бы им доволен. Как часто бывает, он позабыл про то, кто вложил в него эту мысль.
Черный Саат усмехнулся «в себя». Спасибо тебе, старший брат. Жизненный опыт и хитрость не заменишь учением во всех университетах мира, не восполнишь молитвой. Учение и молитва могут высоко вознести, только опыт низок — он в навыке различать уязвимое. Знание слабости с лихвой заменит силу, устат Мухаммед!
И Саат успокоился. Действительно, слабость в одеждах правды остается слабостью, но правда в сердцевине слабости остается правдой — инженер верные слова произнес о терпении. Аллаху дела нет до чемпионата мира, он не торопит Черного Саата. Стадион будет взорван!
