Поздней осенью 2006 года без особого труда афганец устроился на работу на место Карата. Он начал интересоваться футболом, правда, только в самом узком смысле — когда, наконец, перед местным клубом забрезжит надежда вернуться в высшую лигу, и кельнская чаша соберет стада слепцов, ведомых пустой страстью. Ненависть к стадам неверных усиливалась в Саате с каждым праздным днем, словно не положено шкале ненавистей предела. Прошло не так много времени, и тень Пустынника перестала являться ему, успокоилась эта тревога. Борода Саата вдруг посерела, и те мастеровые, с которыми их с Профессором свели трудовые будни, принимали его за старшего брата Профессора. На пальцах вновь наросли мозоли, напоминающие о годах, проведенных с оружием и киркой в руках. Его, нелюдима, его заносчивый характер мастеровые терпели за физическую выносливость и упертость в исполнении простых видов работы, а еще за то, что с ним рядом был Профессор. А его уважали за знания и смекалку, достойные инженера, получившего образование не меньше чем в Аахене или в Берлине.
Я встречаюсь с Машей Войтович в парковой зоне, что невдалеке от кельнской телевизионной башни, формой напоминающей мне Останкино. Тысячи людей на просторных аллеях поправляют здоровье бегом. Я отношусь к меньшинству, предпочитающему в свободное время здоровье терять. В этом, мне кажется, мы с Машей имеем сходство. Впрочем, не знаю, много ли в распоряжении молодой мамы свободного времени. С другой стороны, можно чего-либо не иметь, но обладать представлением, как этим распорядиться. Вот, к примеру, мир. Или свобода, к примеру. Об этом мне предстоит с ней беседа. Я рассчитываю на это. Не скрою, Маша Войтович вызывает во мне как женщина бодрящее чувство. Я даже завидую Балашову и временами ловлю себя на мысли, что его пребывание в ее близости избыточно случайно.
Я полагаю, писатель в его нынешнем образе являет собой бюргера, наделенного типическими признаками, как то: познанность жизни и, главное, ее потолка, выраженная на челе, добрый аппетит, но придирчивость в выборе подходящего пива из сотни сортов местного кельша.
А Маша Войтович… Я помню ее студенткой. Мне редко доводится встречаться с прежними слушателями, меня увлекает дробящееся настоящее, а их судьбы похожи, особенности стираются, что профили на старых монетах. Она — исключение. Помню горделивый чекан профиля и взгляд с насмешкой, словно защищавшей ее от пошлости. Маленькая, но высокая грудь… Грудь изменилась, признаю. Передо мной — кормившая мать!
Во время нашей первой встречи на ее новой, кельнской земле она взялась рассматривать меня без смущения так, как будто мое лицо — это карта страны, где выдалось ей некогда оказаться. Я с радостью отметил такой интерес. Время и возраст относительны. Они — не только категории, но и отношения. Собственно человек все превращает в отношение, кроме смерти. Я изрядно изменился с молодых моих преподавательских лет, но если тогда я наверняка казался ей старым, то теперь дело обстоит иначе. По крайней мере, она подарила мне второе рандеву, несмотря на то, что я не стал скрывать: их адрес получен мной от Турищевой. Возможно, Войтович распознала во мне безопасного ценителя женской зрелости. Я не разрушаю семьи!
Я всего лишь составляю каталог о новом поколении российских прозаиков в зарубежье. Пен-клуб помогает мне. Меня интересуют «знаковые фигуры».
Маша Войтович польщена и даже заинтригована. Неужели российский пен-клуб признал в ее Балашове… Наконец-то! Она старается уследить за дочкой, но внимание уже поглощено мной.
Я полагаю, что раньше или позже, но она пригласит меня домой на чай, а, может быть, даже предложит ужин. Ей захочется познакомить меня с супругом. И мне льстит, что она не торопит его появление на организованной нами сцене. Поначалу она не догадывается, что я знаю о них больше, нежели положено посланцу Турищевой. Я тоже не простой фрукт.
Пока же мы беседуем о разном. Нет спешки. Маша в курсе многого из того, что волнует меня. И мне начинает казаться, что самого писателя Балашова на самом деле не существует. Как было бы славно… Но доказательство существования Балашова семенит по траве, сытой избытком солнца, накопленного за долгое сухое лето.
Маша упоминает о Логинове. Она не говорит мне этого прямо, но я понимаю, что связь между ними по-прежнему сохранна.
Разве это известие удивляет меня? Нисколько. Я отмечаю иное. В женщине ничто не исчезает, в ней не иссякает никакое отношение. Отношение, каким бы скоротечным оно ни было, лишь проваливается под снег памяти, или, что в значительной части синонимично для данного случая, под снег души — нет, даже не души, а чего-то иного, — еще более сущностной субстанции, которая и позволяет женщине жить долгую цельную жизнь. Иногда в отсутствии любви. Обходясь без любви.
