Маша не знала, когда стала сестрой этому странному человеку, но после таких слов ей стало спокойнее перед дорогой. Она поцеловала Рафа в щеку, и тот, улыбаясь, исчез в ночи города. А в усталом мозгу Игоря Балашова исчезла его Москва, та Москва, которая была музыкой его молодости. Интеллигентные молодые люди, кухонная демократия, далекая от войны… Поезд увозил его в иную судьбу. «Хватит ли сил?» — спрашивал он себя, силясь разглядеть в набирающих скорость тенях за окном знакомые кварталы, уцепиться за них. Ховрино, Крюково… Кто знает, на какую судьбу хватит у него силы? Счастья он не испытывал, но и возврата не хотелось. Больше того, он отверг возможность возврата в ту свою судьбу.
Андреич существовал в ином строе мыслей, связанном не столько с уходящим, сколько с предстоящим. Он был молчалив, пока поезд не выехал за пределы Москвы, а потом его прорвало. Впервые на памяти Балашова «афганец» так смеялся. Маша хохотала вместе с ним. Она была словно пьяна.
— Сто лет будешь целиться, не попадешь так. Чуть выше, и мы бы с писателем сидели не в Николаевском, а на Бутырском. А сантиметром ниже — лучше не думать. Всю руку о гориллу отбил. Вот такого Челубея встретишь на Куликовом поле, и думай, как тут Русь защищать!
Кисть у Миронова вспухла, впрочем, не правая, которой он молотил челюсть майора Кулиева, а почему-то левая.
— Игорь, решительный поворот в романе выведи — когда окажется, что не только Маша, но и ты — меткие стрелки из БНД. Агент-писатель бежит по следу террористов Назари! — Миронов продолжал смеяться.
— Самое интересное другое. Самое интересное, если я окажусь агентом КГБ! Или вы. Ваше появление со стволом — это почище моего снайперского выстрела. Как вы поняли? Вы что его, всегда с собой носите? — Игорю, наконец, передалось возбуждение его спутников.
Миронов отвечать не стал, предпочтя сохранить таинственность. Не стал рассказывать, что афганец Курой коротким, как жизнь, телефонным звонком оповестил о сумасшедшем туркмене-журналисте, ненавидящем Колдобина. Песчинка, упавшая на весы и случайно оказавшаяся спасительной, не бывает случайной. Не стал объяснять, что относится к старым, еще в СССР мужавшим кадрам, и уж узбека от туркмена отличить может. И от хазарейца, и от таджика — повидал он солдатиков разных. И об интуиции профессионала… Балашов унес в сон загадку о поэтическом седьмом чувстве, которым Бог наделяет своих Героев. Счастье — это что пришла не Маша. Счастье — это осуществленная ответственность.
В те минуты, когда поезд уносил Машу и ее спутников от Твери в брызжущее из-за горизонта утро, и Маша, ворочаясь в прохладной бессоннице, ловила себя на том, что впервые с ней происходит нечто, что не управляется ее разумом и волей, а катится под горку раскатистым самокатом — и хорошо, и вот оно — счастье, пугающее, страшное скоротечностью, — в эти минуты Григорий Колдобин, как раз закончив статью в газету, готовился приступить к приятной части вечерней программы. Его подруга или, как раньше говорили, любовница, курила тонкую сигарку, пока известный журналист принимал душ — в спальне Колдобин курить настрого запрещал, — и разглядывала пустой двор. Она соскучилась по этому человеку, состоящему, казалось, из одних недостатков.
Телефонный звонок, учитывая профессию хозяина, не удивил ее. Колдобин, тоже в халате, с распаренным лицом и сырыми блестящими волосами, появился из ванной, когда она успела выяснить, что звонит важный туркмен по важному делу.
Колдобин изобразил недовольство, давая понять своей штучке, что с туркменами построже надо, а то им волю дай, так личной жизни вовсе лишат.
— Доброй ночи. Колдобин слушает! — с подчеркнутой официальной ноткой произнес он.
— Капитан Атаев из Ашхабада беспокоит. Срочный разговор, господин Колдобин. Я тут, у подъезда жду вас.
Колдобин выглянул в окно. У гаража, в конусе света стоял человек.
— В чем дело? Я сам только из Ашхабада вернулся. Почему ночью?
— Вы спуститесь, я вам объясню. Это быстро. Мы с коллегами проездом, очень, очень заняты. Очень торопимся. Мы к писателю одному торопимся. У нас новости. Полковник просьбу передал. И подарок.
— Какой полковник? — из предосторожности все же спросил Колдобин, хотя понял, о ком говорит капитан. Атаев выговаривал слова медленно, грамотно, с хорошо затушеванным акцентом.
— Григорий Валерьевич, спускайтесь. Вам ли не знать, какие у нас полковники.
Колдобину очень не хотелось спускаться к туркмену. Выходить на холодный двор. Но и звать к себе капитана не следовало. Знает он азиатов. Торопятся, торопятся, а потом из дома не выставишь. А если еще водки попросят для согрева…
— Сейчас приду, не ложись пока, — наказал он подруге, натянул треники, кроссовки и куртку, взял ключи и отправился на встречу. Слова Атаева о подарке особенно заинтересовали его.
