Девушка увидела, как Колдобин вышел из подъезда, дошел до гаража и исчез за его освещенным квадратом. Она выпила кофе, приняла душ, долго возилась с кожей на лице, сохнущей выше меры, снова выпила кофе и, наконец, рассердившись, прилегла. Прошло около часа, Колдобина не было, и ее охватило волнение. Мобильный телефон хозяин оставил дома, документы тоже лежали в кармане пальто. Девушка еще помаячила у окна и вышла на улицу, где, ежась от холода и страха, стала искать приятеля. Но его не было. Она, плача, позвонила в милицию.
— А что вы, собственно, плачете? К знакомому вышел? Вот у него и ищите, — ответили в отделении.
— Да не знакомый. Приезжий, — убеждала она начать поиски, но опасалась рассказывать известные ей детали.
— Розыск! Да что вы, милая! Розыск! Розыск у нас через трое суток. А ваш и пару часов не перегулял. С приезжим, сами говорите. Знаем мы этих приезжих. Кто он у вас? Журналист? Ну что вы. У этих в одном месте шило. К утру пришлепает.
Она попробовала поскандалить, пригрозила газетой, но мент без особой страсти ответил, что у него ночных дел — по горло, и из-за какого-то драного акулы пера рвать известные места его люди не обязаны. И не будут. А газета — газета хороша для тех самых известных мест. А времена, когда с газетчиков пылинки сдували, слава богу давно прошли. «Мой совет — в душик и спать. А проспитесь — тут ваш голубь, с повинной!»
Поразительно, но грязные слова хама из отделения милиции успокоили, и она все-таки заснула. А под утро проснулась, услышав ковыряние ключа в замочной скважине. Колдобин вернулся. Он был трезв, но слова упрека и гнева застряли у женщины в горле при взгляде на него. Ей захотелось уйти от него. Навсегда. Не оттого, что виноват, а оттого, что принесло его тело в себе такую болезнь, что теперь либо дели ее всю жизнь, либо беги скорее. Но ни к первому, ни ко второму она не была готова. Она пошла в ванную, включила на полную мощь воду и, время от времени вытирая с лица брызги, смотрела и смотрела в зеркало. Потом, выйдя, увидела, что Колдобин спит, свернувшись поверх одеяла калачиком. Она вытянулась в одежде рядом с ним, но не прикасаясь к нему, и уснула.
Гена Мозгин исполнил роль Амангельды Атаева без спецэффектов, просто, но эффективно. Как и ожидал Раф. Уйдя за гаражи, он спросил Колдобина, кто руководит операцией по ликвидации Балашова, и, не дожидаясь ответа, резко и коротко пробил основанием ладони в пах. Затем изложил журналисту несколько вариантов развития сюжета. Все они выходили нехороши для Колдобина, но лишь в одном из них он оставался при доме, любовнице, имени, детородном органе и при жизни. Туркменский генерал Назаров далеко, Туркменбаши высоко, а мы здесь, мы совсем рядом — убедил Атаев-Мозгин. Колдобину в детстве умный учитель физкультуры объяснил, что идеи хороши только тогда, когда их вес ощущаешь либо в кармане, либо в кулаке. Такие они, учителя физкультуры, прямые и опытные. После повторного удара, очень больного и очень прямого, Колдобин сделал выбор и, сев в чужую машину, уже не спорил, когда его везли куда-то. Он утратил жизненную цепкость и даже не следил, куда. А потом рассказал, что знал, о полковнике Сарыеве, рассказал о Кеглере. Знал он не много, но искренностью убедил Гену и был отвезен обратно, домой. На прощание Мозгин вежливо повторил урок: что, кому следует говорить и как следует сообщать ему, Мозгину, о новых просьбах друзей-туркмен.
— Мы на вас пока не в обиде, — даже дружественно, но сильно хлопнул его по плечу Мозгин, — хочешь, как говорится, жить… Герой нашего времени, можно сказать. Так что идите спать, жизнь продолжается. Пока. А умный умного ведь поймет! Ну, идите, идите, а то подруга жизни волнуется…
И Колдобин хихикнул, шаркнул ножкой, сказал: «Да не волнуется она. Не подруга, а так, штучка», и пошел через пустырь домой.
В темном конусе фонаря шел старик тела, и на горбатой душе грузом лежала беда. Он презирал себя. Его победил Паша Кеглер, ничтожество, тля Кеглер! И жизнь, которая шла вверх, споткнулась о камень и рухнула лицом вниз.
Полковник Ораз Сарыев лично выслушал доклад майора Кулиева о командировке. То, что он услышал, вызвало больше вопросов, чем дало ответов, но свою работу его люди выполнили: писатель Балашов был агентом БНД, работал на немцев. Туркмены на допросе сумели даже выбить у хлипкого Балашова фамилию его опекуна в Германии.
Полковник Сарыев слушал и протирал то и дело большим платком обильно потеющий затылок. Видно, серьезную игру задумал Одноглазый Джудда, если немцы стали щупом в самое дно тыкать. Немцы — это немцы. Сила. Мелькнула мысль, что бундесы бы тоже, наверное, заплатили хорошие марки за то, что может им рассказать о Джудде маленький туркменский полковник. Но нет! Страх перед Джуддой слишком велик, чтобы эта мысль подвигла его к практическим шагам.
