Речка Тихая с приходом октября принялась с сумерек до полудня таскать на себе высокие, пивные клубы тумана. Недалекий правый берег от дома Миронова было поутру не видно, а только слышно. Сквозь банный пар доносился свирепый лай волкодавов, охраняющих на той стороне новобарскую усадьбу, и крики редких байдарочников, движущихся на ощупь к Ладоге.
Это ободряло в утреннем Балашове восприятие собственной жизни как такого вот пара, тянущегося за могучей, куда более могучей, чем Тихая, рекой. Он не раз отмечал и раньше: природа действует на него так, что он расширяется, и тогда обретает покой. Как будто вне его, в неспелом воздухе, в верхушках деревьев, поскрипывающих на ветру, содержался второй элемент его собственного существа. Особенно вырывала его из самого себя осенняя средняя полоса, невысокие, но бесконечные холмы, бурые шрамы дорог, свободных от геометрии, еще дышащая земля, в которую умирают навсегда, а рождаются только на миг. Так было.
Но туман на северной Тихой — в нем все иное. Игорь выходил из себя иначе, он не расширялся вокруг своего тела, он оставался собой, только из будущего, из некоей своей конечной точки, не имеющей формы — как этот пар.
С Машей об этом он говорить не мог, он понял это сразу по ее глазам. Она боялась русской расхлябанной природы и еще больше боялась думать о будущем. Только не о будущем. «О старости думать не хочу. Холодно», — однажды, еще в самом начале их «ссылки» вырвалось у Маши, и Игорь боялся теперь увести ее за собой и пойти за ней на дно ее настоящего. Потому что нет для мужчины — Балашова тягостнее этого женского настоящего. Махонького, прочного, неуязвимого и простого, как молекула пищевой соли. Невольно он с печалью вспомнил о Гале.
С Мироновым хоть бы поделиться… Смешно… В своих владениях тот оставался зверем войны, хотя и обретал черты хозяина поместья. Последний сочетал в себе прагматичность с прожектерством столь же естественно по-русски, как пиво с водкой. Первый готовил оборону от врагов, занимался арсеналом, состоявшим из нескольких стволов и ящика гранат, — Маше по секрету «афганец» сообщил, что в подвале хранится и ручной гранатомет. Маша наслаждалась баловством с первым Мироновым, она стреляла и стреляла из мелкашки в ближнем лесу. Иногда Миронов гонял на стрельбы и Игоря. Ему он вместо мелкашки предлагал помповый «Ремингтон».
— Боец не тот, кто с ходу бьет цель, а тот, кто отдачи не боится. Это как к солдату, так и к писателю относится. Тебе не руку тренировать надо, а волю к жизни. Воля к жизни при верном подходе лирике не противоречит, — учил Миронов, словно и угадывая то, что происходит у гостя на душе, и создавая ограничения ее неупорядоченному клублению.
Второй Андреич был увлечен мирным строительством на огромном участке, простирающемся от склона каменистого холма, под которым притаился деревянный дом, до самой реки. Правда, по старому советскому принципу мирное строительство подразумевало структурную готовность к войне. Возводимая каменная ограда соответствовала принципам фортификации и позволяла поражать живую силу противника на дальних подступах к «объекту Д». Деревья в ближнем леске, стелящемся по холму, вырубались в шахматном порядке, чтобы лишить сектора обстрела снайпера, которому придет в голову притаиться меж валунов за вершиной. А мастеровые прапорщики из соседней воинской части, что стелили кладку, все как один состояли в стратегическом пехотном резерве пенсионера.
— Ты думаешь, гранаты откуда? Моя гвардия. Потому что знают. Если не я, то никто. Что, армия им заплатит? А пиндосы далеко. Так что выхожу я отцом солдатам и столпом Родины-Руси.
— Только царя нет…
— И не надо. Мы тут сами. Умники говорят, народу без царя никак, а царь что? Кто солдата накормит, тот его и пользует.
— А вы в Родину еще верите?
Дело было уже под вечер, темнота загустевала, загустевала, но от реки еще стелился слабый свет, накопленный ей за день. Миронов торопился попариться в баньке, чтобы успеть бултыхнуться в воду до полной черноты, означавшей наступление «времени кальвадоса». (К «времени кальвадоса» успела уже привязаться Маша, тогда как Игорь вечерами боролся со страхом, не придется ли здесь зажить навсегда. «Провизии хватит на третью мировую», — еще обнадежил его Миронов. Балашову вечерами становилось неспокойно. Когда скрипел лес, казалось, что убийцы Назари уже нашли их. Убийцы были вооружены кривыми ножами и не имели лиц. Они отражали лунный свет, как деревья в лесу, такие же кривые, как ножи. Балашов стремился продлить последний миг, что отделял Ладогу от вечера.)
— А вы в Родину верите? — спросил он. Голос вышел глухим, низким.
— Вот она, моя родина, — Миронов похлопал себя по лысой округлой макушке. В бане, когда макушка потела, Балашову думалось, что она похожа на младшую сестричку мироновского животика.
— Тебе скажу. В Венгрии, в Йемене, в Египте, в Афганистане — как о ней подумаю, сразу Родину вспоминаю. И вот о нем, — он погладил макушкиного брата. У кочевых родина — в центре хара, расположенном в двух пальцах ниже пупа.
— А у оседлых?
