— Знаю. Я изучил вас. Вас ведут ученые-евреи. Они и погубят вас физиологической тягой к расширению. Ширится пустота, в чреве множится червь вражды и недовольства, от неравенства себе делается неверный, лишний вдох, ведущий не к победе, а к смерти. Путь на вершину длиной в семь тысяч шагов лишь начинается с одного шага, но для пути в пропасть глубиной в тысячу шагов довольно однажды оступиться.
Юзовицки смотрел на Назари и думал, кто из них вышел бы победителем в рукопашной схватке. Великий Воин Джихада был выше ростом и моложе, но Грег владел ударом по худой голени рантом десантного ботинка…
Тут коварный Назари уходил от боя, сразу исчезал вместе с черными тенями-телохранителями. Он не допускал единоборства, и этому тоже завидовал Грег. Впрочем, вместе с исчезновением Назари ночной «горбатый» Юзовицки также заканчивался, вызывая у тела, хранящего эту субстанцию, заметную боль в правом полушарии — так что у Юзовицки даже возникла мысль об опухоли, мешающей ему оставаться собой, тем Грегом, в котором он за последние годы кое-как обжился при посредстве виски. Но врачи рассеяли его подозрения, чем отнюдь не успокоили. Дело в том, что этому господину, «тому Грегу», с неприятной навязчивостью приходили странные мысли. Их было три. Первая была красной. Красная линия связывала его со смертью. Смерти хотелось как избавления от усталости, как металлу мотора хочется раскрошиться после долгих лет дорожной тряски. Но это желание было только частью более тонкой и новой эмоции для Грега Юзовицки, человека, всегда считавшего себя счастливо грубоватым от природы: тминным долгим вкусом обволакивала душу далекая тяга к самоубийству. Каминная труба вытягивала вверх горячие токи от горькой, как дым, души, пожираемой медленным огнем. Второе желание светилось глубоким аристократическим синим, созданным словно для того, чтобы составлять противоцвет солнцу. Глубиной восполнять яркость высоты. Странно, но это аристократическое, даже, отчасти, арийское, воплощалось в желании поверить в еврейского Бога. Если бы вера удалась ему, она освободила бы его, вычистила бы его тщательнее, чем смерть. Еврейский Бог, как понял Юзовицкий во время бесед с Чаком Оксманом, вычищал острым, въедливым, не пропускающим червоточин ножом белок человечьего гриба от потайного, скрытого. Русские бы сказали, интимного. Юзовицки назвал это просто личным. Избавиться от личного — это можно было, в свою очередь, назвать целью. Личное уже тяготило. В нем, если удавалось сосредоточить его до размеров почки, сидел острый восьмигранный камень ошибки и удалить, вырвать его оттуда, сохранив ткань, не представлялось возможным иначе. Хотя… Было еще желтое. Желтое-желтое, как поле подсолнухов. Открытое солнцу растение как женщина на подходе к зрелости — символ сочного предательства, не являющегося уже изменой в своей нахальной открытости. Юзовицки смаковал игру в предательство, как последний стакан виски. Глядел сквозь него на свет. Стакан виски, сохраняющий жизнь. Он, опытный, он, чья работа в течение десятилетия состояла в поиске предателей для нужд «фирмы» и, наверное, государства, знал, как осуществлять гордое предательство. Тут уже не было ничего личного, тут была одна политика. В игре оставалось найти ответы на два вопроса: что и кому. И Юзовицки, как четки, перебирал известные ему факты и возможности. Это занятие породило в нем уважение к… Смоленсу. Оказалось, что начальник за короткое время сумел так ловко отделить старого волка от дел, что тот, ходя вблизи информации, знал не то что мало, но мало для того, чтобы выстроить целое. «И все же ты еще сынок против меня», — предостерегал «тот Грег» Смоленса…
Предположим: некто решил переделать мир. Некто Х для этого создает план: противодействие переходит в действие. Империя Зла сменяется архипелагом Зла. Все остальное — нефть, власть, оружие, безопасность — фигурки на доске, расставленные «неким Х». Тогда понятно, отчего новые начальники Грега Юзовицки держали на цепи пакистанских информаторов. Масуд, ВТЦ[27], Афганистан — выбор дебюта е4-е5, f4, ec, Cc4… Ирак, Сирия, Центральная Азия — миттельшпиль. Иран, Россия, Китай — удушающий эндшпиль? Не это ли давняя мечта Грега? Или?
