В отчий дом молодого человека привела телеграмма, полученная им от деда, которому в этом году стукнуло аж девяносто лет. В ней аксакал писал, что его доедает неизлечимая болезнь и поэтому он бы хотел увидеть своего единственного внука, чтобы дать тому перед смертью некоторые ценные указания и поведать о некой тайне.
Старика было жалко, да и поговорить следовало, поскольку Антон являлся не только единственным внуком, но и, после смерти матери, единственным наследником всего того, что имелось у родного дедушки.
Александр (Пётр) Петрович Барков родился при Гиндербурге, детство провёл в третьем рейхе. В конце сороковых благодаря идентичности своих германских имени, отчества и фамилии аналогичных русским, а может благодаря ещё чему — нибудь, не был подвергнут высылке из, захваченного советскими войсками, города на историческую родину. Стал строителем коммунизма, и преподавателем истории в местном университете. Там же защитил докторскую по средневековью и получил звание профессора.
Внешне этот пожилой господин полностью соответствовал своему происхождению и званию. Одевался он, может быть, и несколько старомодно, но всегда был безупречно чист и наглажен. Большие очки и бородка «клинышком» — всё это придавало ему вид, в высшей степени, чопорного педанта и большого учёного. Студенты побаивались строгого педагога, но на самом деле Александр Петрович был добрым и отзывчивым человеком, душой любой компании.
Вот и сейчас, несмотря на болезнь, профессор вышел встречать внука на крыльцо дома. Распростерев руки, он почти бегом, поспешил навстречу Антону. Дед и внук обнялись.
— Здравствуй, здравствуй. Очень рад. Думал, не приедешь. Совсем забыл старого затворника, — старик даже прослезился, отечески прижимая молодого человека к своей груди.
— Что ты, дед. Я тебя не забыл. Всё время о тебе думаю, как ты тут совсем один. Сам собирался тебя навестить. А тут телеграмма. Ты как себя чувствуешь?
— А… Пустое. Рано или поздно, это должно произойти со всеми. Я и так слишком зажился. Хуже всего не это, а одиночество и немощь. Но должен тебе сказать, что в последнее время меня, как это ни странно, стало навещать всё больше разных людей. Включая твою Ларису. Ну да, ладно. Давай об этом потом. Пошли в дом.
— Как же ты один управляешься со всем этим хозяйством, — Антон окинул взглядом большой особняк и, прилегающий к нему, немаленький, ухоженный парковый участок.
— У меня есть помощница Клавдия и садовник Трофим. За издание моих научных работ, там «за бугром», стали хорошо платить. А бугор — то, вон он рядом, можно сказать, за соседней улицей, — профессор дребезжаще рассмеялся и, обняв долгожданного гостя за плечи, повёл того в дом.
Ужинать было ещё рано, и Смирнов пошёл в свою комнату, которая с самого детства не переставала быть его. Войдя в неё, он увидел, что ничего в ней не переменилось. Та же односпальная кровать, книжный шкаф, заваленный книгами, письменный стол с настольной лампой и большая фотография мамы и отца в деревянной рамке. Их не стало восемь лет назад, когда он, только что, закончил институт. Нелепая случайность оборвала жизнь родителей в автомобильной катастрофе. Антон долго стоял перед фото, чувствуя, как изображение начинает мутнеть от, набежавших на глаза, слезинок.
В дверь тихо постучали. Молодой человек впустил деда. Тот, увидев повлажневшие глаза внука, смущенно кашлянул в кулак и тихо произнёс:
— Извини, если помешал. Я подумал, что коли ты не отдыхаешь, мы могли бы до ужина обсудить кое — какие дела.
— Да, да, конечно, — Антон проглотил ком, стоявший в горле.
— Я жду тебя в кабинете, — профессор прикрыл за собой деревянную створку.
…Когда Смирнов вошёл в кабинет, перед старцем уже лежала небольшая стопка бумаг.
— Проходи, Антоша, присаживайся. Темнить не буду. Лечащий врач — мой старинный друг, тоже профессор, только медицины. Поэтому я знаю всё, как бы, из первоисточника. Коптить этот свет мне осталось недолго. И так, спасибо всевышнему, дал пожить. Поэтому ухожу спокойно. Главное, что в полной памяти. По закону всё и так тебе должно достаться. Но я на всякий случай составил ещё и завещание. Что бы без вариантов, для некоторых. Скажу честно. Уж слишком зачастила ко мне твоя «бывшая», Лариска. — «Давайте, дедушка я вам помогу, давайте полы помою. Да, давайте я вам за продуктами съезжу».
— Я «калач» тёртый. Сразу понял, что к чему. Опасайся её, «сынок». Она, змея, «с живого не слезет». А, тем более, у неё новый хахаль появился. Кажется, из блатных. Для них мой дом «лакомый кусок».
