Чувство, будто он узник, усиливается у Кафки в моменты, когда он устремляется вовне в поисках кого-то, кто сумел бы его спасти. Напротив, освободительное чувство «новизны» охватывает его, когда он остается при самом себе и делает себя недоступным для суждения других людей. Тогда он может сломить силу этих суждений или по крайней мере ослабить ее посредством поэтического образа: «У него множество судей, они как полчища птиц в ветках дерева. Их голоса перемешиваются, в вопросах ранга и компетенции разобраться нельзя, к тому же их места то и дело меняются».
Вспомним о гнетущем образном ряде и настроении «Процесса». Здесь же страшные судьи превращены в стаю птиц, которая радостно щебечет и порхает. В этом и состоит облегчающий, избавляющий от вины эффект поэтического образа. Благодаря ему можно снова вздохнуть свободнее.
Сломить силу чужого суждения – это одно. Кроме того, важно не стать слишком зависимым от надежды, что тебя заметят. Он к этому готовится, о чем ясно свидетельствует оригинальное толкование той участи, которая постигла Робинзона:
Если бы Робинзон для утешения ли, от покорности ли, от страха, незнания или тоски так и не покидал самой высокой или, вернее, самой зримой точки острова, он бы вскоре погиб; но поскольку он, не рассчитывая на корабли и на их слабые подзорные трубы, начал исследовать весь свой остров и находить в нем радость, он сохранил жизнь и был хоть и в необходимой для разума последовательности, но все-таки в конце концов найден.
Если человек остался один, лучше всего «исследовать весь свой остров», то есть понять, куда его забросило. Но это не внушает большого оптимизма, и в следующей же записи Кафка оговаривается: «Ты делаешь из своей нужды добродетель. Во-первых, это делает всякий, а во-вторых, именно я этого не делаю. Я оставляю свою нужду нуждой, я не осушаю болот, а живу в их миазмах».
Робинзон сумел обжиться на острове, однако счастливым стал только после того, как его нашли. Тем не менее увеличить шансы на то, что тебя найдут, можно в том случае, если не слишком на это надеешься.
В начале 1920 года Кафку, по-прежнему состоявшего в отношениях с Юлией, нашла Милена.
24-летняя Милена Поллак, до замужества Есенская, уже имела за плечами насыщенную жизнь к моменту, когда в конце 1919 года в пражской кофейне она попросила у Кафки согласия на перевод «Кочегара» с немецкого на чешский. Будучи студенткой, изучавшей сначала медицину, а затем искусство, она вместе с двумя своими подругами принадлежала к числу ярких и эмансипированных представительниц пражской кофейной жизни. Должно быть, уже тогда Кафка обратил на них внимание, просто потому что не заметить их было невозможно из-за пестрых, струящихся нарядов и умной, уверенной и смелой манеры держаться. В городе хорошо знали о ее конфликтах с отцом – уважаемым и состоятельным зубным врачом. Она ухаживала за смертельно больной матерью и мстила отцу за безучастность, воруя деньги с его счетов и морфий из его врачебного кабинета. Когда, будучи еще несовершеннолетней, она вознамерилась выйти замуж за Эрнста Поллака – заметного пражского литературного критика, который приобрел печальную известность в кругах завсегдатаев кофеен из-за своих любовных похождений, – отец отправил ее в психиатрическую лечебницу, откуда она вышла по достижении совершеннолетия девять месяцев спустя. Сразу вслед за этим она вышла замуж за Эрнста Поллака в начале 1918 года, а затем они вместе переехали в Вену. Там ей поначалу пришлось пробивать себе дорогу, подрабатывая преподавательницей языка, носильщицей и выполняя другую нехитрую работу, потому что Поллак, начавший хорошо зарабатывать на торговле валютой, держал деньги при себе. Милена обладала блестящим умом и вполне самостоятельно добивалась успеха на литературной сцене Вены и Праги и, проживая в Вене, стала писать фельетоны для пражских газет, на чем в скором времени сделала себе имя. Поскольку она была одарена в языковом плане, она решила попробовать себя в качестве переводчицы. Благодаря этому и завязались ее отношения с Кафкой.
В начале апреля 1920 года Кафка отправился на лечение в Меран и пробыл там до конца июня. За эти несколько месяцев развернулась бурная любовная история с Миленой, началом которой, как и когда-то с Фелицией, послужил обмен письмами.
