Страх, словно привратник, преграждает ему дорогу к сущности. Он говорит Милене, что она совершенно не поймет его, если не сумеет хотя бы смутно угадать, в чем состоит его «страх» и на что она тем самым обречет себя, в случае если им предстоит сблизиться. Фелицию он предупреждал о своем писательстве, а Милену – о своем страхе, подбирая для него короткую формулу: «Тайный сговор против меня». Получается, что он сам состоит в сговоре против себя. Глубоко внутри него сидит что-то, что стремится его разрушить. Оно выражается по-разному. Иногда ему кажется, будто его засасывает внутрь. Это значит: «Отступление перед натиском мира, а отсюда – усиление этого натиска и опять-таки усиление страха». Милене же, как он считает, свойственно как раз противоположное: с ее «молодостью», «чистотой» и «смелостью» она пробивается в мире, который расступается и освобождает место. Дух наступления временами напоминает бурю: когда она вот так врывается, ему становится почти невыносимо и хочется заползти под диван, ведь, по его словам, он не может «держать в комнате бурю»[313]. Впрочем, может лучше позволить этому случиться, и тогда, как знать, ветер унесет его наружу – на простор, подальше от страха, который обитает в тесноте?
Процесс письма ободряет Кафку: благодаря ему он в конце концов оказывается готов к встрече с Миленой вопреки страху.
Но сначала ему приходится написать Юлии прощальное письмо, затем он покидает Меран и на обратном пути в Прагу делает крюк, чтобы посетить Вену, где проводит четыре дня с Миленой – с 29 июня по 4 июля.
Это были замечательные дни. Кульминацией стала совместная прогулка по венскому лесу и отдых на залитой солнцем поляне. Позднее в письме Максу Броду Милена расскажет, что произошло после того, как Кафку покинул страх – пускай и ненадолго:
Что касается его страха, то мне известен каждый его нерв. Он всегда был с ним, еще до знакомства со мной. С его страхом я познакомилась даже раньше, чем с ним самим. Я стала недосягаемой для его страха благодаря тому, что сумела его понять. В те четыре дня, которые Франк (sic!) был рядом, страх покинул его. Мы смеялись над ним. <…> Страх этот распространяется не только на меня, но и на все, что не стесняется жить, например на плоть. Плоть слишком неприкрыта, ему невыносимо на нее смотреть. И с этим мне удалось тогда справиться. Ощутив страх, он заглянул мне в глаза, и несколько мгновений мы выжидали, будто у нас перехватило дыхание или заболели ноги, а через некоторое время страх исчез. Не потребовалось и малейших усилий, все было просто и понятно, я потащила его в холмы, что за Веной, убежала вперед, а он отстал, потому что медленно плелся вслед за мною, и, когда я закрываю глаза, я до сих пор вижу его белую рубашку, сгоревшую на солнце шею и то, как он прикладывает усилия. Он весь день то поднимался, то спускался под солнцем и совсем не кашлял…[314]
В письме Милене от 9 августа Кафка тоже вспоминает несколько часов облегчения, проведенных в венском лесу:
