Не боль, а всепоглощающий ужас небытия и бессилия охватил его. Чувство бесконечного, стремительного падения сквозь бесформенный, бушующий вихрь света и тьмы, сквозь рвущиеся ткани реальностей, словно он проваливался в самую сердцевину космической бездны.
Затем свет погас. Звук исчез. Ощущение собственного существования растворилось. Наступила абсолютная, всепоглощающая тишина и тьма.
Сознание Архимага Кайдора, поверженного на пороге величайшего триумфа, погрузилось в небытие, унесённое волной собственного, вышедшего из-под контроля открытия.
Тишина.
Бездонная, абсолютная, лишённая даже намёка на форму или длительность. Затем — первая, смутная вибрация. Ощущение… тяжести. Разрозненные сигналы начали пробиваться сквозь вату небытия. Холодок вдоль позвоночника. Давление на спину. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев.
Кайдор медленно, мучительно возвращался к сознанию, как глубоководный пловец, всплывающий из чёрных глубин океана. Каждое пробуждающееся чувство было отдельным подвигом, преодолением косной инертности нового, чуждого тела. Мысль, вязкая и медленная, пыталась сформироваться:
Веки словно были приклеены свинцом. С невероятным усилием он заставил их дрогнуть, потом приподняться. Первое, что предстало перед затуманенным взором, — белый, ровный потолок. Свет мягкий, рассеянный, льющийся откуда-то сверху и сбоку, создавал неестественно уютную, стерильную атмосферу. Этот покой резко диссонировал с хаосом, бушевавшим внутри его разума.
Сотни обрывков мыслей, воспоминаний, невероятных по масштабу ощущений от контакта с Камнем Мудрости и последовавшей катастрофы пытались прорваться сквозь густой, непроглядный туман амнезии нового воплощения.
Он перевёл взгляд вниз. Движение головы далось с трудом, вызвав лёгкое головокружение. Его руки. Они лежали поверх гладкого, прохладного одеяла. Совершенно чужие руки. Тонкие, с явно недостаточной мышечной массой, бледные, с выступающими голубоватыми венами. Совсем не те мощные, покрытые шрамами от магических экспериментов и походов руки Архимага, которые он помнил… как будто помнил?
Пальцы слегка дрожали, когда он попытался сжать их в кулак. Слабость была унизительной, всепроникающей. Сбоку доносилось тихое, ритмичное журчание — капельница. Где-то вдали, за стеной, едва различимое жужжание и щелчки — голоса незнакомых механизмов, медицинского оборудования. Всё это казалось чуждым, непонятным, лишённым магического резонанса, пустым. Мысли путались, натыкаясь на стену непонимания собственного существования.
— Это не моё тело… Это не мой мир…
— Лёша, родной! Ты проснулся!
Голос прорвался сквозь шум в ушах и хаос в голове. Тёплый, дрожащий от сдерживаемых эмоций, женский. Совершенно незнакомый, но пропитанный такой искренней радостью и облегчением, что они почти ощущались физически.
Кайдор, превозмогая слабость и туман в сознании, медленно повернул голову на подушке. У кровати стояла женщина. Средних лет, с лицом, измученным бессонницей и тревогой, но сейчас озарённым сиянием счастья. Карие глаза, влажные от слёз, смотрели на него с безграничной любовью и надеждой. Она тут же шагнула ближе, её рука — тёплая, чуть шершавая от работы — накрыла его холодную, дрожащую ладонь и крепко сжала, как будто боялась, что он снова исчезнет.
— Д-да?
Произнёс он, и его собственный голос поразил его. Молодой, хрипловатый от долгого молчания, лишённый привычной глубины и силы. Чуждый.
Женщина — мать этого тела? — широко, ласково улыбнулась, и слёзы наконец скатились по щекам. Она не отпускала его руку, а другой нежно, почти благоговейно погладила его по щеке.
— Да, сыночек. Да, это я. Я так переживала за тебя.
Голос её дрожал.
— Врачи… врачи говорили, что шансов мало. Что ты уже не придёшь в себя. Но я верила. Каждую минуту верила, что мой мальчик вернётся.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, не отпуская его руки.
— Что помнишь последним, Лёшенька? Перед тем как… уснул?
Кайдор замер. «Лёша». Алексей? Имя откликнулось где-то на задворках сознания, как эхо чужой жизни. Он сосредоточился, пытаясь пробиться сквозь вату амнезии к последним воспоминаниям своей жизни. Всплыли обрывки: ослепительный свет формирующегося портала в Санктуме, гул нарастающей мощи, ощущение абсолютного контроля… и затем — рвущий реальность треск, невыносимая боль разрыва, падение в световую бездну. И тьма. Пустота. И вот теперь — этот белый потолок, эти чужие руки, это тёплое прикосновение. «Эксперимент… ошибка… пересечение… тело другого…»
— Я… не уверен, — с трудом выдавил он, стараясь скрыть панику под маской спокойствия и слабости. Голос звучал прерывисто. — Кажется… я потерял память. Многое… стёрлось.
Глубокая тень промелькнула в глазах женщины — Марии, как вдруг подсказало чуждое знание. Но она тут же снова улыбнулась, этой улыбкой пытаясь защитить его от страха.
— Ничего страшного, мой хороший. Совсем ничего страшного.
Она погладила его руку.
