Тело Алексея было не просто слабым в магическом плане; оно, казалось, было заблокировано, запечатано самой природой этого мира. Магия здесь была не просто редка – она была противоестественна, чужда законам физики, по которым существовала реальность.
Единственным утешением, кроме самого факта существования, оставались книги. Он перечитал все учебники Алексея, потом принялся за энциклопедии, словари, даже старые журналы научно-популярного толка, найденные на антресолях. Физика, химия, биология, астрономия, история технологий – всё шло в ход. Эти знания не давали силы, но они давали понимание. Понимание устройства клетки было иным, чем постижение жизненной силы растения, но не менее глубоким. Формула E=mc² не вызывала огня, но открывала бездну иного могущества – мощи материи. Его исследовательский ум, лишённый магического инструментария, находил пищу в строгой логике науки. Это была холодная, жестокая красота, но красота тем не менее.
Возвращение в школу стало для Алексея погружением в новый, странно упорядоченный ритм. После месяцев, проведённых в тишине больничной палаты и домашних стен, за чтением энциклопедий и мучительными попытками медитации в магически бедном мире, школьная суета обрушилась на него какофонией звонков, скрипом мела, гулким топотом по лестницам и нескончаемым потоком разговоров.
Это был хаос, но хаос структурированный, подчинённый расписанию и правилам. И для Кайдорова сознания, томившегося в тесных рамках выздоравливающего тела и чуждого быта, школа оказалась не просто обязанностью, а настоящим спасением — глотком свежей, хоть и мутной, воды в иссушающей пустыне обыденности. Здесь, за партой, он мог легально погружаться в новые знания, удовлетворять ненасытное любопытство Алексея Петрова, подпитываемое вековой жаждой познания Архимага.
Учёба, к удивлению учителей и даже самого себя в роли Алексея, давалась ему с невероятной лёгкостью. Месяцы упорного чтения дома, превратившие квартиру в подобие скромной библиотеки, плюс регулярные, изнурительные для обычного подростка, но привычные для него ментальные упражнения по концентрации и запоминанию, сделали своё дело. Уроки казались простыми, почти примитивными. Информация, которую другие усваивали с трудом, ложилась в его сознание, как в подготовленную почву, мгновенно находя связи с уже имеющимся багажом прочитанного.
Домашние задания выполнялись быстро, почти механически, оставляя массу времени для сокровенного — тайных медитаций по вечерам, направленных на сбор и удержание жалких, драгоценных крупиц внутренней энергии, и чтения более сложных, уже не домашних, а взятых в районной библиотеке книг. Однако внешне Алексей оставался тихим, сосредоточенным юношей, предпочитавшим держаться в тени. Его кажущаяся непринуждённость в учёбе не приносила ему популярности.
Отношения с одноклассниками складывались трудно, точнее, их почти не было. Алексей инстинктивно держался особняком. Разговоры о музыке, которую он не знал, о фильмах, которые не смотрел, о взаимоотношениях и трендах, казавшихся ему поразительно мелкими на фоне пережитого космического ужаса и величия магических миров, вызывали лишь внутреннее отторжение.
Его разум, старый и искушённый, давно перерос интересы и уровень понимания сверстников. Их шутки казались плоскими, споры — бессмысленными, а попытки включить его в свой круг — назойливыми. Он чувствовал себя пришельцем, наблюдающим за жизнью аборигенов сквозь толстое, невидимое стекло. В результате его часто видели одного — в столовой, на задней парте в классе, в углу школьного двора на перемене, погружённого в книгу или просто смотрящего в окно, взгляд которого был устремлён куда-то далеко, в неведомые другим дали.
— Какое значение имеет их признание, когда истина мироздания скрыта за завесой этого… электричества и бетона? — проносилось в его мыслях, когда особенно настойчивый одноклассник пытался вовлечь его в обсуждение футбольного матча.
Он вежливо отмахивался, ссылаясь на усталость или необходимость подготовиться к уроку. Эта изоляция, однако, не тяготила его. Напротив, она давала драгоценное пространство для тишины, для сосредоточения. Одиночество стало его союзником, щитом от суеты, позволяя углубляться в саморазвитие, в те предметы, которые постепенно начали цеплять его истинный, исследовательский интерес.
Годы текли медленно, отмеряя четвертями и каникулами, заполняясь формулами, параграфами учебников и тихими вечерами за книгами в его комнате. И постепенно, словно река, прокладывающая себе новое русло, его неугасимая жажда познания нашла новое направление — точные науки.
