Оставался он в городе и жил дома, с Марией. Годы, прошедшие с того дня, когда он открыл глаза в чужой больничной палате, сгладили остроту первоначальной неловкости. Привычка — мощная сила. Он привык к её заботе, к её тёплым, чуть шершавым от работы рукам, к её умению создавать уют даже в этой скромной квартирке. Её безоговорочная вера в него, её радость от его академических успехов вызывали в нём нечто глубокое, похожее на благодарность, окрашенную горечью обмана. Он не мог дать ей настоящего сына, но мог дать успехи, которыми она так искренне гордилась.
Мария, конечно, замечала его отстранённость, его отсутствие близких друзей. Грусть иногда туманила её взгляд, но она быстро отгоняла её, находя оправдание в его «особенности», его «непохожести» на других.
— У каждого свой путь, — говорила она себе, накрывая на стол его любимым пирогом. — Главное, что он старается, что он нашёл себя в учёбе.
И она поддерживала его молчаливым пониманием, стараясь не давить, быть тихой гаванью в его, как ей казалось, напряжённой интеллектуальной жизни.
Каждый университетский день был для Алексея спрессованным временем. Утренние лекции по высшей математике, термодинамике, квантовой механике — не просто информация, а кирпичики, которые он жадно встраивал в фундамент своего понимания законов этой реальности. Днём — лабораторные работы, где он с хирургической точностью выполнял эксперименты, видя за показаниями приборов отголоски магических взаимодействий; семинары, где его редкие, всегда точные вопросы заставляли преподавателей задуматься; библиотечные залы, где он выискивал монографии по теории поля, релятивистской механике, свойствам экзотических материалов.
Его цель была ясна: максимально расширить горизонты научного понимания, найти точки соприкосновения, аналогии, а главное — инструменты, которые можно было бы адаптировать для воплощения артефакта. Каждая освоенная дисциплина, каждый новый метод вычислений или анализа был оружием в его тайной войне против невозможности возврата.
Но истинная битва начиналась поздно вечером, когда город затихал за окном, а в квартире воцарялась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Марии за стеной. Под приглушённым светом настольной лампы его комната превращалась в святилище. На стол ложились не учебники, а особые тетради с плотной, специально заказанной бумагой, выдержанной в определённой влажности для идеального впитывания; чертёжные инструменты — циркули с алмазными иглами, стальные линейки с микронной шкалой; флаконы с экспериментальными составами, которые он осторожно готовил по выходным под видом «химических опытов для курсовой».
Эти составы были сердцем процесса: сложные коллоидные растворы, где мельчайшие частицы серебра, золота и редкоземельных элементов были диспергированы в органическом связующем, способном кристаллизоваться с нужной проводимостью при высыхании. Каждая партия чернил требовала часов кропотливой работы под вытяжкой, собранной из старого кухонного вентилятора и пластиковых труб, и мучительных расчётов концентраций — ошибка в доли процента могла сделать страницу бесполезной или опасной.
И начиналось таинство. Его рука, твёрдая и уверенная после лет тренировок на черчении и каллиграфии, водила не просто ручкой, а тончайшей кистью из синтетического ворса или специальным пером с платиновым наконечником, нанося на страницы причудливый, непостижимый для непосвящённого узор. Древние руны, почерпнутые из глубин памяти Кайдорра и математически переосмысленные, сплетались с символами бесконечно малых величин, тензорными обозначениями и схемами квантовых переходов. Сложнейшие формулы, описывающие искривление пространства-времени или поведение плазмы в магнитном поле, обрамлялись магическими контурами фокусировки и стабилизации, выверенными до микрона.
Каждый штрих, каждый символ был не просто записью, а физическим актом создания канала, миниатюрным ритуалом, вплетённым в саму структуру бумаги и чернил. Он чувствовал микроскопическое сопротивление материала, следил, чтобы линия ложилась идеально ровно, без разрывов или наплывов, контролировал давление инструмента — слишком слабое, и проводящая дорожка получится прерывистой; слишком сильное, и перо прорежет хрупкую бумагу или нарушит дисперсию частиц в чернилах.
Порой, в моменты глубочайшей концентрации, когда мир вокруг переставал существовать, а в пальцах пульсировала кроха накопленной за день внутренней энергии, ему казалось, что страница сама ведёт его руку. Чувство возникало мимолётное, как дуновение ветра, — будто артефакт, обретая форму, начинал проявлять собственную, едва уловимую волю, подсказывая следующий символ, гармонизируя линии, направляя поток чернил чуть левее или чуть тоньше. Эти мгновения редкого, почти мистического резонанса приносили ему странное успокоение, глухое подтверждение: путь избран верно, шаг за шагом он движется к цели, и Книга — не просто предмет, а живое существо, союзник в его титаническом труде.
