Трубка запикала.
Автоматически открыл пиво, и чуть не захлебнулся забившей носоглотку щипучей пеной. Оля стучала его ладошкой по спине и хохотала.
Наглость не наглость, а сил сидеть взаперти уже больше не было. Тик-так, две недели. И, с другой стороны, соседская семейка уезжала на своем морковно-красном «Family» каждый раз ровно в восемь пятнадцать. Так что, Сергей в восемь двадцать, даже не глядя по сторонам, быстро пересек шоссе, без труда перебрался через проволочное ограждение, и уже спокойно пошел через бескрайнее подсолнуховое поле в сторону видневшихся на горизонте горок. Просто так, без цели и плана. Пошел не «куда», а «откуда». Давно не езженная, жирно присыпанная белесой пылью, абсолютно прямая колея, прорезанная меж рослых, двухметровых, плотно бурых, с черными поникшими головами осыпающихся подсолнухов, через каждые четыреста метров под прямым углом аккуратно пересекалась такими же прямыми колеями. Нежная, давно не тревоженная пыль глотала шаги, шершавые трости со смятыми хрусткими салфетками черных листьев не подавали не малейших признаков жизни. Четыреста метров — перекресток, еще четыреста — еще перекресток. Три шага равны двум с половиной метрам. От перекрестка до перекрестка это ровно четыреста восемьдесят следов. Порядочек. Тишина прогреваемой поднимающимся солнцем бескрайней плантации все уплотнялась и уплотнялась с удалением от трассы. Еще четыреста восемьдесят. Еще. Правительство заплатило фермерам за то, чтобы они не убирали урожай. Пусть стоит. А к весне все запашут. И протравят мышей и птиц, которые расплодятся на переизбыточных для американской экономики семечках. Весной же, после запашки и протравки, все засеют заново. Точно такими же квадратами. Вдруг следующему поколению подсолнечника повезет, и оно принесет пользу? Да, вот возьмет и принесет… А пока этой самой пользы от густо окружающего Сергея мира не было никакой. Ну-ну, а от самого Сергея?..
Где-то, почти неразличимой точкой, в самом зените бледно-индигового неба медленно-медленно кружил гриф. Это он кого оттуда разглядывает? Не останавливаясь, Сергей длинным ударом с правой разбил сухо треснувшую поникшую лепеху, давно потерявшую лепестки. Облачко пыли и сыпящиеся семечки. Неожиданно белая, ячеистая как пенопласт, сердцевина разошедшейся шейки завалившегося подсолнуха. Слабовато вышло. Неизвестно на что оглянувшись, встал в киба, и двумя короткими ударами сшиб еще две головки. Они оторвались и с шорохом полетели в глубину зарослей, а стебли только качнулись. Вот так-то лучше! Рано над ним кружить. Шаг — удар, шаг — удар. Ра-но-над-ним-кру-жить! Пыль заползала в глаза и нос, скрипела на зубах, глотку ссушило так, что черная слюна не отплевывалась. А он бил, бил и бил, и головки разлетались черными дисками, а за спиной оставалась кривая, неровная, не отсчитанная шагами просека. Уже перед самым выходом на новую правильную колею, он закрутил уромоваши и упал от усталости прямо на колючие, пустые трубки сломленных стеблей. Все, кончено. Тишина, разрубаемая пульсом вздувшихся на висках жил. И горечь в ноздрях, глазах, горле. В слюне, лимфе, крови. В душе, коли она есть. Сколько может человек вот так прорубаться сквозь тупое, обреченное непротивление никому ненужного урожая? Он перевернулся на спину. Высоко-высоко кружили уже четыре точки. О чем они там думают? Своими лысыми, морщинистыми головами? О том, что здесь лежит падаль? Да, гнусная русская падаль.
