— Это из моей очень далекой молодости. Тогда для нас Америка, как и Европа, были только рок-музыкой. И джинсами. А тебя снег не манит совсем?
— Снег? — Оля впервые оглянулась.
— Да, это такое белое, пушистое и скрипучее.
— И еще оно вечером под фонарями искрится. — Она подставила ему подносик с двумя баночками пива и горкой чипсов на бумажной клетчатой салфетке. Сама с уже открытой банкой села в кресло рядом. Сергей потянул жестяную чеку и отстранился от шипящих пузырей.
— За что пьем?
— За удачу. За вашу удачу.
Ну, не надо бы так тыкать в больное место. Вернее, в незащищенное. Пиво у них тут полное фигня. Или полная? Только для рекламных роликов. Вот сейчас бы нашенского «жигулевского». Да с тешкой. Да в приятной компании.
— А ты вообще как к России относишься? Из прекрасного далеко?
— А никак. Там ведь никаких перспектив. Торгаши и бандиты. А я учиться хочу. На микробиолога, как папа. Но не хочу шкурки для чукчей выскабливать.
Оля пультом убрала звук.
— Я как на родителей посмотрю: плакать от счастья хочется. Сколько помню, отец только делал вид, что у нас всего в достатке. Перед соседями, родственниками. На работе. Все у нас должно было «выглядеть как у людей»! У каких людей? Носки на три слоя перештопаны, рубашки постепенно безрукавками становились, а за то — папа научный работник! Без галстука только в ванной. Велосипед мне в детстве так и не смогли купить, потом уже научилась на взрослом, на котором он сам на работу ездил. Он ведь высчитал, за сколько лет этот велосипед оправдается, если на автобусе экономить. С вычетом выходных и сильных морозов — ровно через два с половиной года. Подумать только! Он всегда все высчитывал, даже сам собственный состав стирального порошка подобрал, чтобы вещи не так быстро старели. На меня малые рейтузы сыроватыми надевали, чтобы растягивались. И что, я должна тосковать по такой Родине? По такой, где со мной в классе девчонки дружить не хотели из-за постоянного отсутствия карманных денег: мне мама бутерброды с собой заворачивала! С маслом и сахаром. А с получки — с сыром. И льготный проездной билет навсегда запомнился. Нет, какие бы кто красивые слова не говорил, а я хочу жить здесь, в Америке. И мне нравится, что мои папа и мама могут купаться в море, в настоящем, а не в зеленой обской луже, что у них есть хоть какой-то да автомобиль, и они даже подарки родне могут посылать. На заснеженную Родину.
Чего девочка так разволновалась? Сергей-то чем ей мог помочь? Хочешь жить в Америке, живи! Хочешь купаться в море — ОК! Вообще, он и сам сюда не за идеей личной свободы и истинной демократии, а за их поганой «зеленью» приехал. Хотелось разом и много. Вот и отоварился, businessman. Что-то долго Карапетян не разговаривает. А теперь уже и сдаться нельзя, чтобы не подставить таких вот неожиданных друзей.
— Оля, дай, пожалуйста, свой мобильный.
— А вы кому? Ларисе?
— У меня здесь не так много знакомых. Но, вдруг кто-нибудь из них да заинтересован в моей судьбе.
— Она уже звонила родителям. — Оля очень неспешно принесла из прихожей желтый кожаный рюкзачок, тщательно порылась, нашла такой же желтый телефончик. — Поговорила о погоде, о работе. И о цене билетов в разных авиакомпаниях. По ее словам из Мексики до Китая лететь дешевле, чем отсюда. Но нужно дождаться, когда после пятнадцатого будут сезонные скидки. Так что, она все знает.
— Тем паче. Помнишь такое русское слово «паче»?
— Не только русское. У мексиканцев оно означает «побольше».
— Вот-вот. Ты еще пива не достанешь?
А губки-то как поджала. Ничего. Побегай, девочка, побегай. Сергей натыкал длиннющий номер — как они их тут запоминают? — и затаил дыхание.
— Hello?
— Алло, это я. — Голос все-таки подвел.
— Привет. Ты не болеешь? Не простыл? — Лариса все поняла и улыбалась где-то там, чуть было не сказал — на другом конце провода.
— Простынешь тут у вас. О ледяном сквозняке только во сне плачу.
— Не плачь. Ты умница, циник и пьяница. Плакать оставь для тех, кто не обладает ни одним из этих качеств. Ты, надеюсь, с мобильного? Слушай внимательно: я разговаривала с копами, и они утверждают, что в принципе на тебе нет никакой доказанной вины, да и вообще ничего, кроме анонимного звонка.
— Так на мне и недоказанной вины тоже нет.
— Не перебивай. Есть, правда, еще показания бармена, о том, что вы в тот вечер пили и ругались.
— Вот гад! Пили за день до этого. Как мы могли пить, если я в это время с тобой прощался?
— Об этом забудь. Я хочу жить, и жить без проблем.
— Лариска?! Так ты им не сказала?
— А если бы сказала? Тогда и про Сашу с Томой тоже бы пришлось. И где бы сейчас был? В камере с неграми? Не лучшая компания. На своего Карапетяна тоже не надейся. Он утверждает, что ничего не помнит. И он прав. Завтра его вечером выпускают, контракт ваш уже давно и без вас подписан, так что послезавтра летит он в город-герой Москву рейсом любимого «Аэрофлота». И если что и вспомнит, то только далеко-далеко отсюда. Ну, все, целую. Подробности у своих гостеприимных хозяев. И пришли мне открытку из твоего Улан-Удэ. Или лучше фото. Семейное. Как Ленка-то сейчас выглядит?
