Всё из-за того, что он сорвался. И, естественно, оторвался. Когда пекинский рейс доставил гортанно галдящую ораву одинаково чёрненьких с жёлтеньким челноков на гостеприимную землю Русского Дальнего Востока, Сергей прямо на трапе почувствовал, как его оставляют силы. По-видимому, поплыло давление: оно то ли подскочило, то ли упало, но ноги вдруг потеряли чувствительность, зрение сузилось, а центр тяжести всего тела сфокусировался в затылке. Едва протянув через таможню, на автопилоте пересёк зал в сторону тёмного проёма кафе-бар, и непослушной трясущейся рукой сунул десять баксов бармену. Неужели не он один так плохо переносил возвращение на Родину? Бармен, жирный небритый молодой хряк с серьгой и косичкой, мгновенно накрыв правой ладонью купюру, левой густо татуированной рукой ювелирно налил до краёв двести двадцать пять беленькой и откупорил бутылочку пепси…
— Good-bye, America?
— Да. Спасибо.
Откуда догадался? Первые пахучие глотки прошли тяжело, с насилием, кадык не хотел открываться, и водка поднималась в нос. Но потом страх начал отступать. А вот пепси, после терпкой столичной, оказалось отвратительно сладким.
— Сигареты?
— Нет, ещё водочки.
Вторую можно было пить не торопясь. В три приёма и присев на высокий вращающийся стул. Руки-ноги всё ещё тряслись, но зрение стало выправляться, расширяя сектор охвата. В крохотном тёмном зальчике, кроме него, в дальнем углу курили ссохшийся до неприличия китаец и немолодая, испитая проститутка. Сильно пахло выпечкой и хлоркой. Прерывая негромкое, но липнущее пение бессмертной Салтыковой, пассажирам, прибывшим рейсом из Новосибирска, на двух языках предложили получить свой багаж. Братцы, а ведь и Салтыкова, и грязная изшарпанная стойка, и заспанные новосибирские пассажиры, столичная, и запах хлорки… это же всё Родина, Родина! Ёлы-палы!
Родина! Наша ты, милая Родина!
В Улан-Удэ возвращаться было безумием. Даже не так: возвращаться туда поздно, ибо Сергей там труп. Просто труп, давно и надолго. Разве что, тайно положить цветочки на свою могилку? И это бы ничего, что деньги, вложенные в его поездку Никанорычем, сгорели синим пламенем, но вот этим же синим же пламенем пфыкнуло задание серьёзных людей, проконтролировать честность сделки со стороны москвичей. И тесть тогда очень просил, точнее, умолял, всё время только что на коленях перед ним не стоял: «Не подведи, Серёженька, голову оторвут!..» Пусть хоть два раза отрывают. Если воскресят. Только сам он для их образцово-показательного кооперативного суда ни за какие такие договорные идеи не воскреснет. За что отвечать-то? Тоже, нашли доверенное лицо, которое дебет от кредита не отличит. Да ещё со знанием английского в пределах… Нет, бизнесмен из него такой же, как и семьянин. Семьянин? Вот-вот, это который муж, отец, опора и защита. Так, может быть, даже и лучше, если он для них без вести пропавший. Для них, для Ленки, Катюшки. И.? Кого ещё? Да, пожалуй, и всё на этом, остальные его уже и не помнят. Так что, разом всё само развязывается. Был человек, были проблемы. И… с ним, и у него, и от него. А тут ни проблем, ни человека. Ни долгов, ни обязательств.
Начинать новую жизнь с почти тонной баксов и опытом грузчика нужно бы с хорошей, но не броской гостиницы, и ужинать бы не в самом дорогом ресторане. И уж совершенно без роковых дам, там и сям безразлично пьющих отдающее дрожжами местное шампанское, но при этом компасными стрелками сидящих лицом ко входу. И у которых из-за полугодовалых плаваний мужей нервишки обычно не в порядке. Да, ещё нужно и самому с утра в номере цедить не якобы армянский коньяк, а родную пшеничную… Скромно спать, спать по восемнадцать часов. Ходить в порт, на вокзал, в аэропорт. Разгадывать кроссворды. Париться в общественной бане. Вот так всё медленно-медленно, помаленьку-помаленьку. Потому что для этой самой новой жизни обязателен толчок извне. Только извне. Тут нельзя ничего самому придумывать, фантазировать, заранее рассчитывать. Не только не нужно, но и вредно: ибо всё равно все придумки у человека на распутье всегда такие лукавые-лукавые, и такие сложные-сложные. Но почему-то всегда на одну тему: а не вернуться ли в прежнее?
Всё это правильно, да… Через пару недель ожидания Сергей перестал есть. Не мог, вот так вот не мог, проклятый аппетит отпал напрочь, и желудок ужался в горсточку. Двадцать пять дней в Америке, восемь в Пекине. Теперь пятнадцать здесь. Всё время прятаться от чьих-то глаз, играть в невидимку, как Зорге. На сорок девятые сутки наступила уже не тоска, а… а ничего. В том-то и дело, что ничего никак не наступало. Гостиница, гостиница, гостиница. Кажется, это у Лагерквиста есть незатейливая притча о гостинице и о её посетителях? Действительно, забавная всё же индустрия: всё обустроено вроде как для обслуживания только тебя желанного, и ничего для тебя конкретно. Кто ты?.. Клиент… Вошёл человек, расположился. Жил, что-то делал, что-то думал, обсмеивал, оплакивал. Потом вышел. И, всё: помыли, протёрли, проветрили. Кто здесь жил?..The client…
