Такие знакомые рыжие вихры, синие растерянные глаза, россыпь веснушек на курносой мордочке и прикушенная розовая губа… Глюк, который опять сбежал! А вот почему кроссовки не белые... Тепло, поселившееся в груди, медленно разрослось до размеров локального пожара. Вдох – выдох! Не спасает даже третья никотиновая палочка. Вдох – выдох! Вот бы еще понять, что же со мной происходит. И время так неумолимо бежит вперед, не давая спокойно подумать, пора явить грозного себя будущим гениям экономики.
- Доброе утро, господа студенты! – уверенно и по-хозяйски вхожу в аудиторию, кидая на стол папку.
С задних рядов доносится какая-то возня и странные раздражающие звуки. О, вот и первые жертвы моего похмелья и преподавательского произвола.
- Так! И кто это у нас здесь такой смел… – слова застревают в горле, запертые сухим, царапающимся комком. Рыжие волосы, веснушки, розовые губы и… две пары синих-синих глаз. Две! Пары! Глаз!
Очнулся уже в коридоре, прижимаясь горячим лбом к нагретому солнцем стеклу.
Охренеть! Пожар в груди, бушуя и ревя, неумолимо ширился, обжигал легкие и уже плавил мозг. Сердце бешено и рвано металось, пытаясь вырваться из очага поражения.
Две! Пары! Синих! Глаз!
Витя
Мы с Митькой сидели за праздничным столом, накрытым по поводу начала учебного года, и изображали вселенское счастье и безграничную радость. Мамуля что-то восторженно щебетала, гордясь своими такими взрослыми и умненькими «солнышками», и, как обычно, строила грандиозные планы нашего безоблачного настоящего и надежного будущего. Любимая мамуля… положившая свою бесценную жизнь на наше с братом правильное воспитание и качественное образование: музыкальная школа, бальные танцы, уроки иностранных языков и этикета, различные кружки и спортивные секции – счастливое босоногое детство любимых сыновей ну очень ответственной мамочки, расписанное буквально посекундно.
- Ну, как вам понравилось в университете? Аудитории светлые? Парты и скамейки удобные? Вы уже подружились с кем-нибудь? А какие лекции у вас сегодня уже были?
Вопросы ссыпались, как из рога изобилия, грозя похоронить нас с Митькой заживо.
- А девочки на потоке симпатичные? Надеюсь, они скромные и воспитанные? А может быть, вам кто-то из них уже понравился?
Мамуля до сих пор не может смириться с тем, что нам с братом нравятся мальчики, даже не так – мужчины… и продолжает надеяться на наше благоразумие и смену пола объектов нашего обожания. Еще прошлым летом, поддавшись на её провокацию «… я же ваша мама, я все пойму и помогу. Всегда, всегда, всегда…», Митька, пища от восторга, поведал родительнице о своей ну очень нестандартной симпатии к папиному новому водителю. Итог: мамуля ушла в «глубокий» сценический обморок, из которого отец смог вытащить ее, только взмахнув новым норковым манто; мне пришлось встать плечом к плечу с братом и тоже признаться в голубых предпочтениях; разочарование в глазах отца и его отчаянный совет еще раз хорошо подумать – ведь кому-то же ему все-таки придется передать свой бизнес – и тяжелый вздох, с признанием наших желаний; и... теперь водители у отца были исключительно в возрасте «последнего понедельника до пенсии», как и охранники, садовники и прочие работники мужеского пола, периодически попадающиеся на глаза «бедным заблудшим мальчикам».
- А лекции вам доступно читают? Преподаватели компетентные, грамотные, опытные?
Вот тут Митька подобрался, сжал челюсть и зло блеснул на меня глазами, извинился, как культурный и благовоспитанный мальчик, и сбежал из-за стола.
- Мам, мы очень устали. Столько впечатлений за сегодня, – я тоже потихоньку сполз со стула и начал отступать к выходу из столовой, – давай завтра мы тебе все расскажем. Или в выходные. Хорошо?
Последнее слово я уже прокричал, закрывая за собой дверь. Сейчас нам нужно, просто необходимо было поговорить с Митькой. Набравшись смелости, отправился в нашу комнату. Нет, комнаты у нас были разные, с отдельным входом, в индивидуальном для каждого стиле, вот только еще на стадии ремонта мы с братом попросили сломать между ними стену, чтобы всегда быть вместе.
Митька стоял за мольбертом и резкими, словно удары шпаги, штрихами наносил на лист бумаги четкие линии. По полу валялось уже несколько испорченных, исчирканных и измятых листочков. Я в изумлении наблюдал за порхающими нервными пальцами и видел, как рождается черно-белый рисунок – узнаваемый, с легким прищуром разрез глаз, густые строгие брови, еле заметная паутинка мелких морщинок, глубокая радужка и выразительный зрачок. Глаза Андрея Николаевича Захарова, нашего препода по экономической безопасности и куратора группы, нашего соблазна. Одного – на двоих.
- Мить, он тебе очень нравится? – поджав ногу, я сел на свою кровать, зацепив по дороге любимую гитару.
Брат поднял на меня влажные глаза и всхлипнул. Слезы?! У Митьки?! У никогда не унывающего и жизнерадостного Митьки?!
- Нравится! – шмыгнул носом братишка и сломал карандаш. – Очень!
