Ну что ж, в ваших словах есть правда – не отрицаю. Но напомню, что с 1886 года в Англии существуют два женских колледжа. С 1880 года замужней женщине позволено иметь личную собственность, а в 1919 году – целых девять лет назад – ей дали и право голоса. И уже почти десять лет для вас открыто большинство профессий. Если вы обдумаете грандиозные привилегии и сроки пользования ими и тот факт, что уже сейчас около двух тысяч женщин в Англии зарабатывают в год пятьсот фунтов, вы согласитесь, что оправдываться отсутствием условий, подготовки, поддержки, времени и денег уже нельзя. Кроме того, экономисты говорят, что тринадцать детей у миссис Сетон114 – лишек. Рожать женщинам, разумеется, все равно придется, но по два, по три, а не десятками и дюжинами.
А раз так, то, выгадав немного свободного времени и имея в голове кое-какой книжный багаж – знаний другого рода у вас достаточно, надеюсь, не за софистикой послали вас в колледж, – вы должны будете ступить на следующий этап вашего очень долгого, очень трудного и неисследованного пути. Тысячи перьев берутся подсказать, куда вам плыть и что из этого получится. Мое предложение чуть фантастическое, прибегаю поэтому к вымыслу.
Помните, я говорила, что у Шекспира была сестра? Только не ищите ее в биографиях поэта. Она прожила мало – увы, не написав и слова. Ее похоронили там, где сегодня буксуют омнибусы, напротив гостиницы «Слон и замок». Так вот, я убеждена – та безымянная, ничего не написавшая и похороненная на распутье женщина-поэт жива до сих пор. Она живет в вас, и во мне, и еще во многих женщинах, кого сегодня здесь нет, они моют посуду и укладывают детей спать. Она жива, ибо великие поэты не умирают, существование их бесконечно. Им только не хватает шанса предстать меж нами во плоти. Придет ли такая возможность к сестре Шекспира, думаю, теперь зависит от вас. Я уверена: если мы проживем еще сотню лет – я говорю о нашей общей жизни, реальной, а не о маленьких отдельных жизнях, что у каждого своя. Зарабатывая пятьсот фунтов в год и обживая свои комнаты. Развивая в себе привычку свободно и открыто выражать свои мысли. Видя людей, какими они есть, а не только в отношениях друг с другом, и небо, и деревья, и все существующее. Без страха перед милтоновским пугалом, ибо никому не позволено заслонять простор. Признав наконец факт, что опоры нет, мы идем одни и связаны не только с миром мужчин и женщин, но и с миром реальности… Тогда – случай представится, и тень поэта, сестры Шекспира, обретет наконец плоть, которой так часто жертвовали. Вобрав в себя жизни безвестных предшественниц, как прежде ее брат, она родится. Рассчитывать же, что придет сама, без наших приготовлений и усилий, и выживет, и сможет писать свои стихи, – нельзя, ибо это невозможно. Но я убеждена: она придет, если мы станем для нее трудиться, и труд этот, даже в нищете и безвестности, все же имеет смысл.
Прежде всего хочу обратить ваше внимание на вопросительный знак в конце: он подчеркивает, что вам предлагается не совет, а вопрос. Потому что, даже если бы я знала ответ на этот вопрос, – а я его не знаю, – все равно он был бы моим ответом, а не вашим. Что же касается советов по части чтения книг, то, пожалуй, единственный дельный совет – это не слушаться ничьих рецептов, доверять своему чутью, работать собственной головой и делать самостоятельные выводы. Если такое предложение вам по нраву, тогда я готова без боязни нарушить вашу независимость суждений, без которой не бывает настоящего читателя, поделиться с вами некоторыми соображениями и идеями. В конце концов, разве можно вывести относительно книг какие-то непреложные законы? По отношению к историческим событиям, безусловно, да: никто не усомнится в том, что битва при Ватерлоо произошла в определенный день и час. А кто скажет, какая пьеса лучше – «Гамлет» или «Лир»? Никто. Каждый решает это сам. Поэтому недопустимо, чтобы к нам в комнату, где мы сидим за книгой, пожаловали маститые господа законодатели, при степенях и званиях, и стали поучать нас, что и как читать и как оценивать прочитанное; случись такое, это означало бы конец свободе, которой дышат эти стены, уставленные книгами. В любом другом месте правило для нас закон – здесь же, среди книг, не существует ни правил, ни законов.
