Именно этими вопросами занимаются жизнеописания и мемуары, освещая комнату за комнатой, дом за домом: рассказывают, как люди живут день изо дня, трудятся, терпят неудачи, добиваются успеха, любят, ненавидят, и так до самой смерти. Бывает, стены тают у нас на глазах, железные решетки улетучиваются, и мы оказываемся в открытом море за тридевять земель от родных берегов; охотимся, плаваем, сражаемся; встречаем туземцев, воюем бок о бок с солдатами; участвуем в исторических событиях. А бывает, никуда не едем – остаемся дома, в Англии, в Лондоне, правда, пейзаж вокруг меняется: узкие зловонные улочки, тесные домики с ромбовидными окошечками. И вдруг на наших глазах из дверей одного дома выбегает человек – ба, да это же Джон Донн: не выдержала душа поэта детского визга и шума, от которых некуда деться, невозможно сосредоточиться – стены тонкие, все слышно. И куда он теперь? Давайте пойдем следом, протоптанными на страницах книг дорожками, прямиком в Туикнем, в Бедфорд-парк к леди Бедфорд, знаменитое место встреч вельмож и поэтов; потом свернем к Уилтону, глянем одним глазком на роскошное поместье у подножия холмов, где Сидни читает сестре «Аркадию» – слышите?– пройдем теми самыми заболоченными местами, увидим тех самых цапель, что воспеты в его знаменитом романе4; потом возьмем снова на север и посетим, в компании с другой леди Пемброк, Энн Клиффорд, ее любимые дикие пустоши; а захотим – свернем в город, и первым же встречным на нашем пути окажется Габриэл Харви в черном бархатном камзоле: он о чем-то спорит со Спенсером – вот заметил нас, посуровел, и мы сразу скисли… Как это здорово – бродить по елизаветинскому полосатому Лондону, попеременно попадая в полосу то ослепительного света, то беспросветной темноты! Но, увы, нам здесь нельзя задерживаться: нас уже призывают Темплы, Свифты, Харли и Сент-Джоны. Нам предстоит потратить много часов, распутывая их хитроумные интриги, ссоры, докапываясь до самой сути их характеров, а когда нам наскучит вся эта возня, мы отправимся на прогулку: отвесив поклон даме в черном, увешанной бриллиантами5, нанесем визит Сэмюэлу Джонсону, Голдсмиту, Гэррику; захотим – сядем на корабль, пересечем Ла-Манш, повстречаемся с Вольтером и Дидро, с мадам дю Деффан6, а потом назад, в родную Англию, в Туикнем,– какова, однако, магия известных мест и имен!– туда, где когда-то жила в своем поместье леди Бедфорд, а после живал Поуп; туда, в дом Уолпола, в Строберихилл. Но с Уолполом мы оказываемся вхожи в такой широкий круг новых знакомств, перед нами открывают двери столько новых домов и столько хозяев ждут не дождутся, когда мы позвоним у их подъезда, что нам, пожалуй, стоит чуточку замешкаться на пороге дома, например, мисс Берри7, – ба! А вот и Теккерей собственной персоной: оказывается, здесь живет его знакомая, в которую был когда-то влюблен Уолпол… Круги расходятся все шире и шире – получается, что, просто обходя друзей, гуляя садами, переходя из дома в дом, мы прошли английскую литературу от края до края и снова очутились в настоящем, если, конечно, вообще возможно отделить настоящий момент от всего предшествовавшего. Вот так, если хотите, можно подойти к биографиям и письмам – и это, разумеется, только один из способов: используя их как факел или вспышку для освещения темных окон прошлого; заглядывая с их помощью внутрь и замечая, скажем, у стола знаменитую тень, завидев которую мы уже мысленно потираем руки от удовольствия – мол, застал врасплох, теперь выведаю все секреты! – во всяком случае, иногда нам действительно везет, и мы успеваем выхватить из-под руки только что законченную пьесу или стихи и посмотреть, как они читаются в присутствии автора. Но тут встают уже другие вопросы, и грех ими не задаться: а какова мера влияния авторской биографии на произведение искусства? Насколько вообще мы вправе допустить, чтобы биографический автор «объяснял» художника? Следует ли сдерживать личные эмоции сочувствия и неприязни, которые вызывает у нас сам человек, или, наоборот, надо дать им волю – ведь слова так восприимчивы, в них наверняка запечатлелось что-то от авторского характера? От таких вопросов не уйти, если уж взялся за жизнеописание или письма, и отвечать на них придется самому – не станешь же ты руководствоваться чужими вкусами в таком частном деле, как это, иначе тебе пришлось бы поставить на себе крест как на читателе.
