Но вернемся к сплетням о Джейн Остен: говорят, она была чопорнейшей педантшей, скрытной и злой – «все как огня боятся ее острого словца». Что есть, то есть: она умела быть беспощадной – другую такую насмешницу в литературе только поискать. По ней никак не скажешь, что она гений от Бога,– посмотрите, как она неловко рубит сплеча в начальных главах «Уотсонов». Это вам не Эмили Бронте – той стоит только открыть дверь, и она моментально населяет собой пространство. Нет, Джейн Остен, как скромная пташка, собирает по травинке, по веточке, строит свое гнездо, аккуратно кладя прутик к прутику, соломку к соломке: пусть веточки подсохли и слегка запылились – что с того? Вот тут большой дом, там поменьше; за чаепитием следует званый обед, потом пикник – жизнь идет заведенным порядком: дружат домами, сообразно достатку, ездят друг к другу в гости по раскисшим дорогам; бывает, барышни возвращаются домой пешком, промочив ноги, уставшие; и держится все это хозяйство на пустяшной завязке, без всяких трагических финалов,– на крепком замесе семейного воспитания в зажиточных домах английского поместного дворянства. Пороки, авантюры, страсти – это не про них, не про здешнюю размеренную жизнь. Тут она полновластная хозяйка: от ее зоркого глаза не укроется ни одна деталь, ни один конец в ее многодельном хозяйстве не останется неподвязанным. Все-то она терпеливо, подробно объяснит: как они «ехали, без остановок до самого Ньюбери, где их ждал роскошный стол; после, отобедав, точнее, отужинав, они отошли ко сну. Вот так и закончился этот хлопотный, полный радостных треволнений день»17. Она и условности блюдет не формы ради, а потому, что верит в них, принимает всем сердцем. Это особенно видно по описаниям служителей церкви, например Эдмунда Бертрама, или людей военной профессии, скажем моряков: она с таким пиететом относится к делу, которому они служат, что стесняется направлять против них свое главное оружие – стрелы иронии, и в итоге впадает или в славословие, или в скучный пересказ. Впрочем, такое случается редко: большей частью ее отношение заставляет вспомнить крик души дамы, пожелавшей остаться неизвестной: «…хоть кого напугает, когда она подденет тебя на странице, выведя в образе какого-то смешного персонажа!» Джейн Остен не занимается перевоспитанием, она никому не мстит на странице – она просто молча всматривается в лица, и от этого делается по-настоящему страшно. Она выводит на сцену одного за другим своих «героев» – шутов, ханжей, бонвиванов: всех этих господ коллинзов, сэров уолтеров эллиотов, матрон беннетт; молча рассаживает их по местам, а потом хлесткими фразами начинает их одного за другим припечатывать, и они застывают, будто пригвожденные к месту: человеческие типажи, эмблемы, символы. Их не осуждают, не оправдывают, не милуют: их просто уничтожают одной убийственной репликой. Так она расправляется с Джулией и Марией Бертрам – от них остается пустое место; с леди же Бертрам она поступает по-другому: о той просто забывают, и она остается вечной тенью, «сюсюкающей над своим мопсом, который то и дело норовит испортить цветочную клумбу»18. Каждому воздается по заслугам. Взять д-ра Гранта – начинал за здравие, кончил за упокой: любитель нежной гусятины «не перенес апоплексического удара, наступившего вследствие трех обильнейших званых обедов в течение одной недели»19. Иной раз кажется, герои Остен появляются на свет только для того, чтобы доставить своей создательнице удовольствие аккуратненько их обезглавить. Она и вправду довольна; оглядывает с удовлетворением дело рук своих: ни убавить ни прибавить – всё на месте, всё целесообразно в этом восхитительнейшем из миров.
Нам тоже нечего добавить: даже если бы мы и захотели из чувства оскорбленного достоинства или по соображениям нравственной справедливости попытаться исправить свет, погрязший во лжи, глупости, низости, нам эта задача оказалась бы не по плечу. Люди таковы, каковы они есть: в пятнадцать лет Джейн Остен об этом прекрасно знала, а став зрелой писательницей, она это еще и доказала. Леди Бертрам не умирают: и сегодня, в эту самую минуту, какая-нибудь леди Бертрам трясется над своей клумбой, пытаясь согнать с нее собачку; в итоге Чэпмен, которую она посылает-таки помочь мисс Фанни, приходит слишком поздно. Оцените, как точно расставлены акценты; как уместна саркастическая нота, притом что мы ее почти не замечаем. Человеческая мелочность никак не педалируется, ненависти, кажется, и следа нет – ничто не отвлекает нас от вдумчивого чтения. Странным образом удовольствие мешается с иронией: они, конечно, чудаки, – думаем мы о героях Остен, – но сердиться на них невозможно.
