Надо думать, что творилось в комнате, когда Джейн Остен читала вслух свой последний опус про дамские слабости,– каким хохотом встречали братья и сестры ее остроумные выпады против жеманства, которое они терпеть не могли. «Несчастная страдалица, я умираю от горя, не вынеся потери Огастеса. Еще один обморок, и я больше не очнусь. Лаура, дорогая, не надо больше обмороков; рви на себе волосы, сходи с ума, только прошу тебя – в обморок не падай – пощади!..»6 И дальше в том же духе, на одном дыхании, она шпарила без остановок про невероятные приключения Лауры и Софии, Филандера и Густава, про хозяина дилижанса, который мотается из Эдинбурга в Стерлинг и обратно, про деньги, выкраденные из секретера, про голодающих матерей и сыновей, играющих в «Макбете». Слушатели, конечно, животы надрывали, слушая эти истории, и тем не менее ясно как день, для кого писала, укрывшись в уголке общей комнаты, наша шестнадцатилетняя барышня: уж точно не на потеху братьев и сестер и, разумеется, не для узкого круга домочадцев. Она писала для всех, для каждого, ни для кого в особенности, для нас, потомков, для современников – словом, писала, потому что не писать не могла, и так было с самого начала. Это видно по ритму фразы – она строит предложения, не обрезая углы. «Она представляла собой обыкновенную молодую женщину – в меру воспитанную, милую, любезную: таких, как она, нельзя ни любить, ни ненавидеть, их можно только презирать»7. Согласитесь, такое не пишут, чтобы развлечь гостей на рождественских каникулах, автор явно стремится создать нечто большее, чем «стихи на случай». Причем это не вырванная из контекста сентенция – вся повесть «Любовь и дру
