Поэтому если спросить у этого великого чародея совета, как жить, то он наверняка предложит нам уйти в себя и, уединившись в башне одиночества, погрузиться в чтение книг, предаваясь прихотям фантазии, а хлопотное дело управления обществом предоставить другим. Уединение и размышление – вот его рецептура, как нам кажется. Однако мы, похоже, ошиблись: Монтень – не сторонник прямого действия. Этот тонкий, слегка ироничный, печальный человек с тяжелыми веками и мечтательно-пытливым взглядом не любит давать простые советы. Дело в том, что жизнь в деревне, наедине с книгами, огородом и садом, на поверку невыносимо скучна; к тому же он не из тех, кого можно убедить в том, что его зеленый горошек уродился лучше, чем у соседей. Все равно больше всего на свете его влек к себе Париж – «jusques à ses verrues et à ses taches»11. Что же до книг, то он никогда не мог себя заставить просидеть над книгой больше часа, а память у него, по его словам, настолько дырявая, что, выйдя из комнаты, он тут же забывал, о чем думал. Люди напрасно гордятся книжной премудростью, – как и в научных достижениях, в ней нет ничего особенного. Он с детства привык вращаться среди умных людей – в их семье был культ просвещения, но, по его наблюдениям, самые умные и образованные люди мало чем отличаются от фанатиков, особенно когда они в ударе, их осеняет вдохновение или они рассуждают о своих идеях. Присмотритесь к себе: сейчас вас опьяняет восторг, а в следующую секунду вы готовы сорваться из-за разбитого стакана. О чем это говорит? – любые крайности опасны и лучше всего держаться золотой середины: как говорится, лучше в общей куче, чем сбоку или с краю. На письме хороши слова обыкновенные, без выспренности и краснобайства; опять же, поэзия – особая статья, поэзия упоительна, и нет лучшей прозы, чем та, что исполнена лиризма.
Уж не демократическую ли простоту имеет в виду Монтень? Сколько бы мы ни наслаждались уединением в башне, с уютно устроенной библиотекой, увешанной картинами,– грех забывать о работнике, копающемся в саду: сегодня утром он похоронил отца, а ведь именно такие, как он, ближе всего к правде жизни, и язык у них незаемный. В таких наблюдениях, безусловно, есть доля истины: на дальнем конце стола, где обычно сидят слуги, умеют пустить словцо, да и по человеческим качествам необразованная публика может дать несколько очков вперед ученому сословию. И все же что за мерзкая эта братия – чернь! «Мать невежества, несправедливости и непостоянства! Не бессмысленно ли жизнь мудреца ставить в зависимость от суда глупцов и невежд?»12 Слабовольная, тупая, неспособная к сопротивлению масса. Глухи к учению – шагу не сделают без поводыря! Смотреть на вещи трезво – это не про них. Только благородная душа способна постичь истину: «l’âme bien née»13. В таком случае расскажите нам, просветите нас, г-н Монтень, что же это за благородные души такие – так хотелось бы им подражать!
