Теперь о друзьях. В стране тогда действовал коллективистский принцип: помогай детям, старым, слабым, больным. Проповедники законов капитализма еще не родились или сидели по тюрьмам и лагерям. Друг Советского Союза Поль Робсон пел:
Всюду жизнь привольно и широко,
Словно Волга полная течет.
Молодым везде у нас дорога.
Старикам везде у нас почет.
Перед войной вышла книга А. Гайдара «Тимур и его команда». Эта книга в течение примерно 15 лет стала настольной книгой пионеров и школьников. В поселках, маленьких и больших городах, в школах стали создаваться тимуровские команды. Это примерно то, что сейчас называется «волонтеры».
Однажды к нам пришла девочка Аида, живущая на втором этаже, и сказала Лиде, что в школе ей поручили организовать тимуровскую команду из детей окрестных домов. Мне было тогда 5 лет. На сомнение тетушки, что я еще мал, и за мной нужен глаз и помощь, Аида заявила: «Ничего, научим!»
Так начались наши совместные, не знаю, как это назвать, занятия, встречи, игры. Проведя долгое время с бабушкой и редко – с Лидой, я, конечно, одичал без общения со сверстниками и эти занятия для меня стали довольно интересной отдушиной.
Тимуровская команда, так сказать, в ее классическом варианте, не получалась, скорее, это была игра в школу; и постепенно в наше общение подключалось все больше ребят и девочек не только из соседних домов, но и со всей улицы. Жить стало веселее; кроме чтения книг и рисования, появились другие игры, в которые мы раньше не играли.
Почти у всех детей с нашей улицы были бабушки и дедушки; все они верили в Бога и их религиозные чувства благоприятно влияли на внуков, воспитывая в них положительные качества. Как-то так сложился некий кодекс правильных поступков и действий. Отношение к обману, вранью было предосудительное, считалось, что взрослые никогда не врут, в доказательство приводились разные случаи и факты. Часто по поводу нехороших поступков говорили – бог накажет. Все ребята из моего окружения были немного старше меня, и все знали, что маленьким и старым надо помогать. Отцы у многих моих товарищей находились на фронте, но у некоторых были старшие братья, которые уже учились в школе, у многих родители работали на военных заводах и от этого разнообразного общества мы получали какую-то информацию о происходящем в мире.
Все интересовались военными новостями, переживали, когда сообщали об отступлениях и наших неудачах. К 43 году сводки становились все более жизнерадостными. Я помню, как при сообщении о том, что нашими войсками взят какой-то город, я долго размышлял как город можно «взять» и куда его потом деть? Аида мне как-то объяснила, что это означает.
А общее настроение в нашей компании было такое: вот сейчас возьмут один город, потом еще один, а там и война закончится через 2-3 недели. Об этом говорили и взрослые, и ребята в нашей компании.
А тем временем, жизнь шла своим чередом. Становясь старше, я включился в хозяйственную жизнь семьи. Стал ходить за водой (колонка была метрах в 100 от нашего дома) с двумя маленькими ведрами, потом меня стали посылать и за хлебом. Хлеб тогда получали по карточкам. Ходили мы обычно небольшой компанией, с нами был всегда кто-нибудь старший. Была опасность, что украдут карточки, да и были случаи, когда старшие сорванцы выхватывали хлеб прямо из рук и быстро убегали.
Наш путь проходил мимо острога и сквера, расположенного на площади Свободы. В середине сквера были какие-то сооружения, обложенные мешками с песком. Говорили, что там стоят зенитки. В 1944 году, ко времени моего отъезда в Баку, их уже убрали.
Много было разговоров о ночных бомбежках, и ребята хвастались друг перед другом найденными осколками. Так как я был еще мал и меня ночью не выпускали на улицу, я плохо представлял, что такое бомбежки и мне было очень интересно увидеть их. Однажды поздним вечером за мной зашел Володя, сосед напротив, немного старше меня и сказал, что сейчас начинается воздушная тревога. Я стал проситься с ним на улицу и меня отпустили.
Дело было зимой, на небе сияла большая, яркая луна. Под лунным светом город был какой-то сказочный: яркий серебристый снег, темные синие тени и мертвая гнетущая тишина. Кроме нас на улице никого не было; мы молча стояли возле нашей калитки и внимательно вслушивались. Тишина была такая жуткая, что ее было слышно – она издавала какой-то невесомый, то ли шорох, то ли свист. Когда я переступил с ноги на ногу, скрип снега послышался нам таким громким, что казалось, он раздается на весь город.
