Задача Павла и подразделения Смерш была найти этих людей – пособников фашистов, выявить их из большой массы подневольных людей, которые обслуживали оккупационный режим. Это специалисты, без которых не может существовать современное общество: шоферы, писари, коммунальные службы, мелкие клерки, медицина, продовольствие, развлечения и службы пропаганды фашистской идеологии.
Павлу приходилось изучать архивы и документы, захваченные у немцев, допрашивать свидетелей. Еще ему приходилось много ездить вдоль этой символической границы, и т.к. шоссейные дороги были сильно повреждены, все передвижения осуществлялись по железной дороге.
Когда Павел рассказывал о своей службе, связанной с железной дорогой, это было мне близко и понятно. Поэтому я с особым интересом внимал рассказам Павла об этом периоде его жизни. Главное, что я узнал, было то, что в принципе все население оккупированных районов, желающее выехать за их пределы, должно было пройти некий контроль, осуществляемый в фильтрационных пунктах. Потом они превратились в фильтрационные лагеря.
С помощью этого контроля было выявлено множество предателей, пособников фашистов, а люди, которые могли доказать свою непричастность к деяниям оккупантов, долго в этих лагерях на задерживались и отпускались на свободу, но где-то в архивах госбезопасности было зафиксировано, что человек находился в такое-то время на территории, захваченной врагом, и это являлось неким пятном в твоей биографии, о котором следовало упоминать в анкете при поступлении на работу, учебу, поездке за границу. Такая практика существовала примерно до конца 70-х годов, потом о ней как-то стали забывать.
Среди авторитетных уголовников и большинства сидельцев тюрем эти лагеря назывались «сортировка-веялка» и не считались серьёзным наказанием: работать не заставляли, ну просто прошел человек проверку и всё – значит, наш человек, если не прошел, значит – враг.
Сколько просуществовали эти лагеря, я не знаю, с Павлом мы беседовали где-то в начале 50-х гг., затем жизнь становилась все интересней и изобильней – на смену военным ограничениям приходило некое материальное и продуктовое благополучие, народу снова хотелось радостей и удовольствий.
В первую половину 50-х годов Армению и Азербайджан стали активно заселять репатрианты из Сирии, Ирана, Ирака, Турции, было много слухов о том, что скоро в состав Советского Союза войдет Иранский Азербайджан. Переговоры Сталина с шахом Ирана велись об этом еще в 1943 г. на Тегеранской конференции. Но с ухудшением отношений с Америкой они как-то затихли и больше не возобновлялись.
В это время Баку стал для жизни довольно комфортным городом. Кроме беженцев из оккупированных районов СССР, население города увеличили и репатрианты из вышеперечисленных стран: армяне, курды, сирийцы, евреи из разных восточных диаспор. Они довольно быстро освоили русский язык (в Баку тогда все говорили по-русски) и активно занялись разными промыслами и ремеслами. Среди них было много портных, сапожников, врачей, музыкантов, певцов. За ними струился поток контрабандного сырья – шерсть, ткани, кожа через Карабах по горным тропам и морем по Каспию из Ирана.
Город преображался как-то на глазах, наступало время стиляг, все оделись в буклевые и твидовые пиджаки разного цвета с брюками, штаны из дорогих материалов, таких, как шевиот, бостон, чесуча, габардин, кашемир (кто сейчас слышал такие названия?). А кожаную обувь ручной работы можно было заказать со скрипом, можно – бесшумные, а белье с рубашками и плащами нам присылал братский Китай.
И вот для наступающих стиляг, преображенной после войны нарядной, красивой публики, истосковавшейся по удовольствиям мирной жизни, зазвучал джаз. В некоторых современных фильмах проскальзывала такая версия, что джаз был чуть ли не под запретом. В Баку этого не было.
В городе звучали довоенные пластинки с мелодиями «Брызги шампанского», «Рио-Рита», «Кукарача», а на танцевальных вечерах исполняли музыку уже не дружественной Америки «Сент-Луи блюз», Эллингтона, Хейли, танго и фокстроты вроде «Котенок на клавишах», рок-н-рол пока только подкрадывался. Эта музыка звучала из окон и на танцплощадках. Было много хороших ансамблей, и мы знали и ценили живое звучание саксофона, кларнета, контрабаса, трубы под сурдинку.
И самое главное – какой же джаз без ударника. На открытых эстрадах у моря, в парках, на школьных вечерах играли хорошие приглашенные ансамбли. И если в этих коллективах был ударник-виртуоз Ленька Лубенский, считай, слушателям сильно повезло. Какой там Ринго Стар и прочие виртуозы! Когда играл Лубенский, его барабаны, кроме зажигательной дроби, издавали совершенно разные звуки, от квакания и мяукания до какого-то завораживающего шепота и шороха. А когда он начинал своё знаменитое соло, в зале наступала мертвая тишина: один ударник, иногда перекликаясь с каким-нибудь инструментом, мог выразить своей дробью всю гамму чувств и переживаний человека.
