Подразделение Смерш, в котором служил Павел, обладало тогда многими правами и привилегиями. Например, офицер Смерша, будучи младшим по званию, мог задержать подозреваемого офицера, находящегося на высокой должности и старшего по званию. И местное руководство очень уважало и оказывало всяческую помощь «смершистам». Так их «за глаза» называли солдаты и офицеры в армии, относились к ним настороженно и где-то даже побаивались.
Как-то раз, в какой-то праздник группу, в которой находился Павел, пригласили посетить народные гулянья на этом Майдане. Всю войну, пока рядом шли боевые действия, было не до ярмарок, но, когда наступило спокойное мирное время, и люди стали налаживать разрушенное хозяйство, возобновились многие обычаи и обряды, которые испокон веков существовали у народов Кавказа. Павлу часто приходилось ездить в этих местах, но их подразделение всегда куда-то спешило, и поэтому всегда старались проехать более быстрым и коротким путем.
Рассказывая нам о посещении Майдана, Павел очень образно, хорошим литературным языком рисовал картину, которая появлялась перед нами. Павла удивило обилие народа: множество торговцев овощами и фруктами, между торговых рядов размещались сапожники, точильщики ножей, жестянщики-чеканщики, портные, что-то примеряющие, на маленьких столиках красовались папахи, джорабки, в воздухе витал запах жареного мяса, где-то поодаль резали баранов и тут же их разделывали.
Прибывших встречала большая группа людей, их приветствовали, жали руки, обнимали, а посередине большой утоптанной площадки на небольшом помосте сидело трое или четверо музыкантов: звучали переливчатые ритмы барабана, и лилась восточная мелодия, то затихающая, то взлетая высоко-высоко в небеса, как будто звала куда-то и хотела поделиться какой-то своей, только ей одной известной радостью. Это была заздравная мелодия, приветствующая почетных гостей. Там Павел впервые услышал эту музыку, которая мне показалась знакомой. В течение празднества эта мелодия звучала еще несколько раз, и, рассказывая нам это, Павел часто упоминал её название на местном диалекте.
Увлеченный его рассказом, я мысленно пытался представить все это: точильщика с его громоздким станком на плече, женщину с красивой яркой джорабкой, надетой на растопыренную ладонь, высокого человека в папахе со сталинскими усами, который с рупором в руках перемещался среди этого столпотворения: кого-то встречал, кому-то указывал, кем-то распоряжался, а в целом уверенно и ненавязчиво, как тамада или дворецкий руководил этим праздником.
В моей голове маленькой искоркой мелькнула мысль, что я тоже когда-то это видел.
Этот вечер воспоминаний и наших юношеских планов как-то незаметно перешел в ночь. Свадебная музыка, так беспокоившая нас, уже не играла бравурно и громко, как в день моего приезда; будто услышав наши пожелания, а может, просто музыкантов сморила усталость. Мама давно уже спала, Павел покинул нас ещё раньше, а мы с ребятами, уже простившись, все вспоминали что-то очень важное, недосказанное и никак не могли расстаться.
Наконец, я остался один, вышел на балкон. Свадебные гости разбрелись куда-то, прежнего веселья уже не было, только один музыкант тянул какую-то тягучую, грустную мелодию. На небе мутным блином мерцала луна; по балкону после дневного зноя пробегал живительной прохладой легкий ветерок.
Сна не было – слишком много впечатлений за эти два дня, да и рассказы Павла что-то разбередили в моей душе, и я мучительно пытался найти связь между увиденной в моем воображении картиной ярмарки с теми персонажами, которые прошли передо мной.
После прошлогодней беседы с дядей Жорой, я уже знал о своих сложных взаимоотношениях с Луной, и, хотя усталость валила меня с ног – я стоял и заворожено смотрел, как меняется её тусклый, матовый цвет; легкий флёр, закрывающий её диск, то усиливался, то исчезал куда-то, превращался в дымку, туман. И это мягкое мерцание луны как-то успокаивающе подействовало на меня, унося легкое возбуждение и треволнения, оставшиеся после поездок и наших бесед с друзьями и Павлом.
Свадебная музыка устала и успокаивалась: всё тише, тише… И вот уже мертвая тишина овладела всем большим городом и опустилась на наш дом.
Разбудили меня громкие крики – Мааацони! Молокооо! – звучавшие во дворе. Кричали два разных голоса: мужской, каким-то баритоном, и женский, высокий и писклявый. Они старались кричать отдельно друг от друга, но иногда кто-то не выдерживал паузы, и они орали вместе: получалась забавная, запутанная фраза, что-то вроде «Комацомонило».
Тогда снабжали город по утрам молочными продуктами из ближайших селений и так случилось, что посетили наш двор оба конкурента. Недовольство на то, что нарушили мой сон, немного смягчилось весельем от этой их «фразы-мелодии», звучавшей как кусочек китайской оперы. Но сделав такое наблюдение, за весельем последовала бодрость, а в бодрость уже и спать не хочется, да и голос мамы с перечнем дел, которые мне предстоят сегодня, завершил моё пробуждение.
