– Да, – признался герцог. – Тем более что королевский лекарь тоже настаивает на вашем приезде. Но я… – тут пылкий молодой человек вскочил с места, подбежал к Изабелле и обнял ее колени, – я заклинаю вас не ехать в Крей! Государь может ранить вас или даже убить!
Королева ласково положила руки на плечи юноши.
– Что вы, друг мой, – прошептала она, – теперь мое место здесь, подле вас, а не там, где безумствует Карл. Ведь, я полагаю, вы не оставите своих попыток сделать меня вдовой?
Спустя несколько месяцев, в декабре 1392 года, королю, как и предсказывал многоопытный Эрсилли, стало гораздо лучше. Он приехал в Париж и занялся государственными делами. Изабелла, немало раздосадованная тем, что муж выздоровел, тем не менее проводила с ним долгие часы. Король истосковался по любимой. Изумляя придворных, он за обедом собственноручно кормил ее, давая самые лакомые кусочки, а потом с сияющими от восторга и желания глазами бережно прикасался губами к той вилке, с которой только что ела Изабелла. Королева же терпеть не могла эти прилюдные изъявления чувств – и не только потому, что давно уже не любила супруга, но и из-за боязни уколоться зубцами вилки. Этот предмет сервировки появился во Франции совсем недавно (несколько золотых изящных вещиц привезли в дар королю посланцы из Византии), и многие, в числе коих была и Изабелла, считали вилку вредной и праздной безделицей. Однако Карл заупрямился и, решившись пренебречь возражениями жены, приказал, чтобы блестящие трезубцы были введены при дворе в обиход и непременно клались на стол рядом с тарелками.
И вот однажды, когда ставшая уже привычной сцена повторилась, Изабелла, покорно прожевав поднесенный ей любящим супругом кусочек жареной оленины, сказала:
– Вы станете смеяться, Карл, но, по-моему, эти вилки служат напоминанием о том, как далеко ушли мы от природы. Я же истосковалась по чему-нибудь дикому, первозданному. Скоро один из ваших приближенных, шевалье Вермандуа, женится на девице из моей свиты, и празднество пройдет во дворце Сен-Поль. Пожалуйста, доставьте мне удовольствие и велите устроить костюмированный бал.
Король удивленно взглянул на жену.
– Давненько, друг мой, – сказал он, – не просили вы меня развлечь вас.
– Вам надо почаще веселиться, государь. Болезнь непременно отступит, если вы забудете о ней. – Женщина накрыла своей рукой руку мужа и продолжала ласково, но настойчиво: – Представьте только, вы нарядитесь, к примеру, дикарем, а я, глядя на вас, в который уже раз скажу себе, что вы – самый сильный и самый храбрый из всех мужчин и что нет для меня большего счастья, чем покоряться вашей воле.
– Дикарем? – задумчиво повторил король. – А кем же нарядятся остальные?
– Мне нет никакого дела до остальных, – прошептала Изабелла. – Главное для меня – это знать, под какой маской скрываетесь вы.
Тут королева томно взглянула на мужа, слегка сжала его пальцы – и с удовлетворением услышала:
– Все будет так, как вы хотите, дорогая моя! Да когда же, наконец, подадут десерт?! У меня нет больше сил дожидаться. Я хочу в нашу опочивальню!..
Королева потупилась и прошептала:
– Вы так нетерпеливы, сударь… Я рада, что вы все еще желаете меня.
Говоря эти слова, Изабелла безусловно кривила душой. И все же нельзя было назвать ее бессовестной лгуньей, ибо, после того как доктора сочли короля исцеленным, она действительно часто мечтала о близости с мужем – одновременно страшась ее. Женщина очень боялась Карла, боялась, что его припадки вернутся, что он обезумеет прямо у нее на глазах, но риск разделить ложе с сумасшедшим придавал особую остроту супружеским отношениям и заставлял красавицу всякий раз трепетать от непритворной страсти.
…А на следующий день королева успела шепнуть герцогу Орлеанскому, который присутствовал на утренней церемонии одевания Карла:
– Он согласился нарядиться дикарем…
Этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы смутный пока замысел герцога окончательно созрел.
Через две недели после только что описанных событий во дворец Сен-Поль съехалась вся французская знать. Празднование свадьбы господина де Вермандуа было лишь поводом – все (или почти все) радовались тому, что король выздоровел и что смутным временам пришел конец. Надежды эти оказались напрасны – впереди Францию ожидало множество бед и испытаний, но в начале 1393 года об этом, разумеется, никто не догадывался. Парижане хотели веселиться и шумно выражали одобрение своему королю, который впервые за долгие месяцы решился посетить бал (то, что прежде он не мог себе этого позволить из-за болезни, в расчет не принималось: народ полагал, что их государь попросту «скучал», то есть маялся приступами непонятной тоски, а теперь, мол, она отступила, и король вновь будет править страной сам, без помощи своих алчных родственников).
