Учебники мертвых школ никогда не предполагали, никогда не признавались, что мы чего-то не знаем, а если и признавались, то редко и себе под нос, при этом никогда не добавляя, что мы стремимся узнать и непременно узнаем. Отсюда тупая вера в догмы, которая парализовала все творчество, инициативу, самостоятельность молодежи.
Наш воспитанник, переходя от разрозненных фактов, от тысяч подмеченных деталей к теории, к их классификации, переживает все безграничное наслаждение великих мастеров синтеза – переживает высокий экстаз Дарвина и Маркса, Коперника и Вирхова, Канта и Пастера.
Из хаоса вырисовывается прекрасный мир!
Общество наконец согласилось, что школа жизни воспитывает здоровых, уравновешенных, эффективных работников. Однако оно не в силах уразуметь, каким образом ученик нашей школы может за год пройти всю программу государственной гимназии и сдать экзамен. Это делают те немногие наши выпускники, кому необходим официальный аттестат. Как это было бы возможно, не развивай наша школа память своих учеников?
Наивные люди! Если в мозгу есть специальный центр памяти – как плачевно он выглядел бы в тех случаях, когда вы беретесь за его развитие.
Научный отдел нашей школы, изолированный от гомона жизни, не утрачивает связи с целым.
Мы построили его в стороне, богато украсили, увили зеленью, огородили решеткой.
Мы допустили ошибку.
Наши мастерские существуют во всех отделах школы – гомон жизни им не помеха. Только немногочисленные наши воспитанники на некоторое время скрываются в уединении.
Мы хотели создать для принцев духа царские мастерские, дать им еще больше света и пространства, больше удобства, чем того требует нормальное развитие, хотели подчеркнуть наше преклонение перед ними и их трудом.
И там воцарился холод средневековых монастырей – несмотря на свет и роскошь.
И оказалось, что наши историки предпочитают работать в общей библиотеке, естествоиспытатели и техники – в общих мастерских.
Хотя наши исследователи черпают факты для своей работы из книг, им требуется окружение живыми людьми, которые будут пользоваться результатами их трудов.
Ученик наш не может быть ученым, не будучи одновременно учителем. Он должен знать, что кто-то интересуется его работой и продолжит ее, он должен видеть последователя, чтобы быть уверенным в том, что не умрет, и слушателя, чтобы не чувствовать себя одиноким.
Так создаются элитарные школы – богатые сплоченностью и напряжением духа.
В нашей школе – сотни школ, и как многочисленна та, что насчитывает шестерых учащихся!
Слишком много вопросов предлагает жизнь, слишком разнообразны оттенки человеческого духа, чтобы за одним столом могли пировать большие компании. А ведь именно пиром является каждая теоретическая работа – работа на будущее – в то время, когда сегодняшний день еще требует хлеба и хлеба…
И есть ученики, которые, несмотря на все это, не вписываются ни в одну из тысяч ячеек нашей школьной сети, которые выбиваются из каждой из тысяч программ – и творят, или ищут, или только мечтают о собственном, туманном, неопределенном, далеком. И даже этих немногих школа наша не делает неудачниками. Если они не дают ничего реального, то в любом случае дарят свои мечты. В их мистическом ожидании чуда мы найдем элементы собственной души и – собственной уверенной дорогой пойдем дальше.
У нас есть свой Фламмарион, есть свои математики, но нет неудачников.
Вопрос развлечений и отдыха был так же мало исследован, так же случайно и спорадически рассматривался, как все прочие проблемы; было лишь известно, что на этой потребности человеческого организма, как и на всех остальных, можно зарабатывать, – что с успехом и делалось. Как репродуктивные потребности использовались для создания домов явного и тайного разврата, так и потребность в развлечениях удовлетворялась при помощи игорных домов, душных театральных будок, глупых романов, изготовляемых центнерами и печатающихся из номера в номер в дешевых газетах, скучных и бездумных танцполов, модных санаториев, диких цирков и зверинцев, развратных пристанищ несчастной музы. Повсюду оглупление алкоголем было направлено на то, чтобы одурманить сознание публики и подарить ей иллюзию веселья.
На балах девки и бабы безудержно поливали себя духами, при помощи которых фабриканты – руками потных работников – подражали запахам живых цветов, стискивали себе печень и кишки, чтобы этим мучением и преступлением перед природой добиться соответствия выработанным торгашами и обманщиками канонам красоты, обнажали дозволенное традицией количество квадратных сантиметров кожи, посыпая ее пудрой, завивали каждые несколько лет волосы в новые трубочки и иероглифы – и, словно средневековые безумцы, кружились в горячем кубе зала или топтались туда-сюда в такт музыке, имитирующей волнение золотой нивы или размеренный скрип пружинного матраса.
