Мать в его руках не шевелилась, он приподнял и обнял её как можно крепче, не желая никуда отпускать. Неужели вот так, за какие-то минуты, он лишился того, кто был ему безумно дорог? Того, кто учил его правильно сидеть за столом, баловал угощениями, дарил подарки на каждый праздник, обнимал и целовал, того, кто перевернул всю его жизнь. Сколько раз он сидел на этом самом полу со своими игрушками… сколько раз устраивался под материнским боком и слушал разные сказки… сколько раз чувствовал, как эти самые неподвижные руки обнимают его и гладят.
— Ты всё такой же лицемер, Дамблдор, — между тем говорил отец. — Будь у тебя всё, что тебе нужно, ты бы не лез к другим. Ты бы…
Ощущая, как противные капли влаги скользят по щекам, Гарри смотрел за схваткой отца и Дамблдора и думал всё о том же. Неужели он так много хотел от этой жизни? Всего лишь чувствовать себя кому-то нужным, любимым. Ни денег, ни славы, ни власти, ни чего-то ещё, а только этого — близкого человека, семью. И ведь всё это у него было, а теперь…
— Ты опять изворачиваешься, Том, желай ты добра другим, они бы не боялись и не страдали, — между тем говорил Дамблдор, заставляя отца отступать.
Гарри смотрел на них и думал о словах матери. О том, как жесток этот мир, о том, что добро и зло очень обманчивые понятия, которые каждый может трактовать по-своему. Думал о Великом Пророчестве. Согласно нему, настоящего Тёмного Лорда может одолеть только один человек, а значит, отцу это не под силу. Мамы не стало, вот-вот не станет и папы. Гарри опустил взгляд ниже, к своим ногам, и заметил палочку матери. Ту самую палочку, при помощи которой она учила его всяким вещам и колдовала для него змеек или птичек. Гарри бережно опустил мать и подобрал её палочку.
В стороне лежал дядя Сириус и, что-то бормоча, держался рукой за бок, пока Кикимер, вооружённый всё той же железкой, и Нагайна атаковали Грюма, загнанного в угол.
— Перестань, Том! — потребовал Дамблдор. — Ты же знаешь…
Он не договорил. Помрачневший Гарри поднялся на ноги и взмахнул в его сторону волшебной палочкой.
— Авада Кедавра!
— В смысле «пристроить»? Лорд, вы вдруг милосердным cделались или это проверка такая? Я вообще-то не просил лечить этого оборванца. Вы уж…
— Сириус, не зли меня, пока я не передумал насчёт твоей женитьбы и всего остального.
— Но…
Когда Беллатриса пришла в себя, за окном светило солнце и в гостиной как ни в чём не бывало велись разговоры. Пошевелившись и рассмотрев всё, что находится перед ней, она поняла, что её уложили на диван и укрыли пледом. Ни боли, ни каких-то других неприятных ощущений в теле не чувствовалось. В гостиной был полный порядок, словно ни одно заклинание прошлым вечером не испортило ни стены, ни окна, ни ковры. В стороне от дивана, в креслах, сидели Сириус Блэк и Том Реддл.
— О, Белла, надеюсь, тебе полегче? — заметив её взгляд, тотчас спросил последний.
— Привет, сестрица, — подхватил кузен. — Ну и напугала же ты нас всех…
Значит, ей не приснилось, поняла Беллатриса, она и вправду получила сильный удар от Дамблдора и приготовилась расстаться с жизнью.
— А как это я… — попыталась было она сказать, но Сириус ответил раньше, чем она сформулировала вопрос:
— Скажи спасибо сыну и этой его хнычущей птице. Вовремя он её принёс и собрал для тебя…
— Мама!!!
Беллатриса не дослушала, потому как в гостиную вбежал Гарри и бросился к ней.
— Мама, ты как? Тебе получше? — опустившись на край дивана, участливо спросил он и взял её за руку. — Хочешь что-нибудь?
Возможно, дело было в необычном лекарстве или же мужчины просто застали её в крайне непривычном положении: чтобы она, с детства гордая, смелая и сильная, и вдруг лежала будто слабенькая девица? Возможно, при других обстоятельствах она бы быстро поднялась и стала язвить или раздражаться, но сейчас почему-то не было побуждения ни к тому, ни к другому. Рядом находились дорогие ей мужчины, все взгляды были обращены к ней — даже если это был сон или посмертие, то не было причин ни пробуждаться, ни огорчаться. Всё было прекрасно, кроме разве что одного, того, что словно червячок периодически терзало её из года в год. Почему-то сейчас терпеть это было невозможно, хотелось вскрыть это, словно надоевший нарыв, и больше не думать.
— Гарри, — сказала Беллатриса, сосредоточившись на лице сына, — знаешь, я… думаю, я должна тебе сказать… я…
— Да мне наплевать! — резко перебил сын и притянул её к себе. — Ты моя мать, ты… ты самая лучшая, а всё остальное не имеет значения.
Он уже был не таким маленьким, каким она его забрала от магглов, теперь и он мог её приподнять и прижимать к своей груди. Беллатриса чувствовала его руки на своей спине, чувствовала соприкосновение их щёк и не могла отделаться от приятного ощущения, которое она так отчаянно не хотела признавать. Гарри её любит. Безумно любит и дорожит, и то тепло, что каждый раз разливалось в её груди от их объятий или встреч, говорило лишь о том, что и она его любит.
— Правда? — отстранившись первой, спросила она и посмотрела ему в лицо.
