Меня сильно подмывает процитировать одну пословицу о плохом танцоре и о том, что ему мешает, но я сдерживаюсь. Вместо этого я довольствуюсь тем, что одариваю его осуждающим взглядом.
Я всегда чувствую себя встревоженно после каждого диалога с Майком. Дарджилинг нейтрализует мое волнение. Нужно ценить каждый последний глоточек чая, если впредь мне придется себя ограничивать.
Замечательно снова встретить пингвинов, но ужасно видеть среди них множество маленьких трупов. Эта сцена больно сдавливает все внутри меня, как раз в том месте, где лежит медальон.
Живые пингвины продолжают свою буйную деятельность, храбро игнорируя тот факт, что лежбище стало напоминать кладбище. Несмотря на потери, повсюду расцветает новая жизнь. Крошечные покачивающиеся головки появляются из яиц по всей колонии. Мне удается взять себя в руки, сосредоточившись на выходках одного из птенцов Адели. Он по-настоящему очарователен. Толстенький, пушистый малыш, он бегает кругами, будто гоняется за воображаемой бабочкой. Он явно доволен собой и миром вокруг.
Огромная крылатая тень скользит по снегу. Я поднимаю глаза и слежу взглядом за птицей – это поморник. Он ныряет в толпу пингвинов, хватает того самого цыпленка, за которым я наблюдала, и снова взлетает вверх. От ужаса у меня перехватывает дыхание. Бедный пингвиненок теперь превратился в барахтающийся силуэт на фоне чистого голубого неба.
– Отпусти, отпусти его, гадина! – кричу я поморнику, но мои крики напрасны. Цыпленок еще секунду дрыгает ногами, его шея вывернута набок, но вот он уже повисает, как тряпка, в когтях жестокой птицы. К ним подлетает второй поморник, и вместе они разрывают птенца на части.
От шока меня начинает трясти. Я вновь смотрю на колонию, пытаясь отыскать сокрушенных горем родителей малыша. Не имею никакого представления, какие именно пингвины – его родители. Они теряются в однородной черно-белой толпе.
Голос Терри возвращает меня из собственных мыслей. Я сжимаю в руках (теперь особенно драгоценную) кружку дарджилинга, пока она возится со стопкой браслетов с данными пингвинов на другом конце комнаты.
Я настраиваю слуховой аппарат.
– Вы что-то сказали?
– Вы кажетесь грустной. Что-то случилось, Вероника?
Я и не думала, что это настолько заметно.
– Случилось? Нет, – отвечаю я. – По крайней мере, ничего особенного.
Терри, нахмурившись, изучает мое лицо.
– Я знаю, что вас что-то беспокоит. Вы всегда можете поговорить со мной, Вероника. О чем угодно, я никому не скажу. Здесь многое может сбить с толку, уж я-то знаю. Все эмоции здесь становятся настоящими, как будто внутри тебя оголенные провода. Но разговор и правда помогает.
– Неужели? Что-то я сильно сомневаюсь.
– Я никому не расскажу, если это что-то… что-то личное. И еще я не имею привычки осуждать людей.
Человек, который не осуждает другого человека? Такого мир еще не видел.
– Вы так мало рассказываете о себе, – добавляет девушка. – Я хотела бы узнать вас получше.
Терри устраивается в кресле рядом со мной. Ее вид демонстрирует, что она не намерена отступать. Такое упорство мне кого-то напоминает.
И вдруг в этот самый момент легендарная стойкость Вероники Маккриди, похоже, дает сбой. Мои конечности тяжелеют, и каждое движение дается мне через титаническое усилие. Мозг тоже чувствует себя изможденным. Временами мне кажется, что я пытаюсь изменить вещи, которые просто невозможно изменить. Можно было бы думать, что к этому времени я отделалась от подростковых травм. Но когда в моих руках оказались старые дневники, я остро ощутила весь спектр боли. Она все еще во мне, сильнее, чем когда-либо, становится все больше и больше, растет как язва. Она занимает все больше пространства внутри, начинает давить на жизненно важные органы, отравляет мою кровь.
Я позволила себе поверить, что приезд сюда подарит мне какое-то лекарство или противоядие. Конечно, мне понравилось быть среди пингвинов. Но этого недостаточно. Я начинаю осознавать, что ничего и никогда не будет достаточно.
– Все это пустая трата времени, – бормочу я скорее сама себе, чем Терри. – Моя жизнь. Все это огромная, болезненная, непонятная, бессмысленная трата времени.
– Уверена, это неправда, Вероника! – восклицает Терри, протягивая мне руку. Я притворяюсь, что не вижу ее. – Держу пари, вы пережили кучу прекрасных моментов.
– Прекрасных? Это вряд ли.
Со мной происходили какие-то события, и я реагировала на них в свойственной мне манере, быстро и импульсивно, правильно и неправильно. Время шло, мчалось вперед, год за годом, десятилетие за десятилетием – и все в тишине. Годы наслаивались, как грунт, камень и лед, которые образовались на поверхности Земли за тысячелетия. Разве кого-то волновало, что за огонь горит в ее ядре, глубоко внутри?
– Это как-то связано с Патриком?
– С Патриком?
– Да, ведь так зовут вашего внука, верно?
А у нее хорошая память.
– Наверное, с точки зрения биологии он действительно мой внук, – признаю я.
– Значит… значит у вас есть дети? Были дети? Ребенок?
Я замечаю все голубые и серебристо-серые отблески в ее больших заинтересованных глазах.
