– Нет. Не совсем. Не совсем так, – говорю я ей.
Терри выглядит встревоженно.
– Не понимаю, что вы имеете в виду. Вы полны сюрпризов, Вероника.
Она так добра ко мне. Наверное, я должна объяснить ей.
– Была война…
Останавливаюсь. Я не могу продолжить, не могу сказать это вслух, как бы она ни просила. Жизнь – это тонкая грань между тем, что вы рассказываете, и тем, что оставляете при себе. В моем случае безопаснее всего держать все при себе. Это единственный способ держаться.
И вообще, почему я должна что-то рассказывать Терри? Какое ей дело?
– Сейчас я бы хотела немного отдохнуть.
Поднимаюсь и направляюсь в свою комнату. Плотно закрываю за собой дверь.
Открываю себе бутылочку «Гиннесса» и возвращаюсь к чтению. Думаю, не закурить ли мне косяк, но решаю не делать этого. Я вообще пытаюсь бросить курить. Можно даже вернуть Труляля и Траляля Джудит, чтобы не искушать себя.
Время уже позднее, но какая разница? Наливаю себе «Гиннесс», растягиваюсь на кровати и снова открываю дневник.
Я так давно не вела дневник. Просто не могла. И теперь все произошедшее никак не выходит у меня из головы. Каждая незначительная деталь. Табличка «Директриса» на двери. Неровная кожа мисс Харрисон. Ее крошечные, бегающие глазки. Тугой пучок на затылке, который она постоянно дергала и поправляла. И тетя Маргарет, бледная как призрак, стоящая у письменного стола. Неподвижная, как скала.
Когда меня вызвали к директору, я подумала, что прознали, кто украл мел у мисс Мелтон. Даже понадеялась, что в наказание меня отправят обратно в Лондон. Но нет. Вместо этого я узнала ужасную, отвратительную, немыслимую новость…
О моя мама, о мой папа. Ты сказал, что все будет хорошо. Ты обещал.
Мне хотелось кричать на мисс Харрисон и на тетю Маргарет, что они врут, что этого просто не может быть.
Они ведь так меня любят. Они никогда так не поступят со мной. Они не позволят убить себя, сколько бы снарядов ни упало с неба, как бы ни рушилось все вокруг, истекало кровью или горело.
Мисс Харрисон снова дергала свой пучок:
– Теперь они обрели покой, девочка. Тебе нужно это принять.
Ненавижу тетю Маргарет теперь больше, чем-когда либо. Я никогда не забуду, что она сказала мне, когда я сползла от горя на пол.
– Эгоистично плакать, Вероника, потому что теперь они с Нашим Господом. Слезы – знак слабости. Они бы не хотели, чтобы ты плакала.
Я услышала эхо папиного доброго, но твердого голоса. То, что он сказал мне в нашу самую последнюю встречу:
– Будь сильной.
Изо всех сил закусываю губу, зубы впиваются в кожу так сильно, что я уже чувствую вкус крови.
Я БУДУ сильной, папа. Ради тебя. Я не буду плакать. Я не плакала тогда и теперь не буду. Вообще никогда не буду.
Столько времени прошло. Я все еще здесь: Вероника Маккриди, одна из сотен сирот войны, борюсь с жестокой судьбой, пытаюсь найти смысл во всем этом. И вот пришло время войти в новый год.
1941-й я встречаю здесь, в Исткотте. Джанет предложила мне провести здесь рождественские каникулы (и кто бы на моем месте выбрал провести их с тетей Маргарет?). Драмвеллы были так добры ко мне. Даже подарили мне подарок – кусок мыла. Джанет сказала, что это на случай, если я снова решу вываляться в грязи со свиньями. Я и правда часто навещаю свиней и коров. Животные – мои друзья. Но Рождество не Рождество без мамы и папы.
Моя цель на новый год – стать сильнее, чем когда-либо.
Прошлой ночью я проснулась в полночь. Джанет и Нора спали. Я выскользнула из кровати, которую мы делим втроем, когда останавливаемся здесь, и босиком на цыпочках подошла к окну. Открыла медальон и осторожно вынула две пряди волос – единственное, что связывает меня с самыми близкими людьми на свете. Они лежали у меня на ладони, освещенные белой полосой лунного света, и выглядели такими безмятежными. Я провела ими по щеке, пытаясь уловить шепот мамы, какую-нибудь фразу папы. Очень трудно смириться с этой потерей.
Это больше похоже на историю, которую я читаю в книге и которая просто не может быть правдой. Осознание приходит внезапно, будто тысяча осколков взорвавшегося снаряда пронзают меня. Мое сердце снова разбивается на части.
Здесь ужасно холодно. Каждое утро мы должны тратить лишнее время, чтобы разбить слой льда на воде, прежде чем умыться. Ненавижу это долгое ожидание, когда приходится дрожать от холода в одной ночной рубашке вместе с другими девушками. А еще по утрам ужасно темно.
Темноту так трудно выносить.
Чтобы попытаться не поддаваться всему этому, я стараюсь быть очень громкой и энергичной. «Маниакальное» – так называют это состояние Джанет и Нора. Я не жалуюсь на то, как мне тяжело, а они и понятия не имеют, насколько разбитой я себя чувствую. Ну и хорошо, потому что я не хочу говорить об этом.
Я хватаюсь за своих подруг, потому что общение с ними помогает заглушить все остальное. Много смеюсь, грублю учителям и нарушаю любые школьные правила, какие только могу.
