Я работал вдохновенно. Следил за коллекциями итальянских меховых домов, пытался адаптировать их к российским морозам, изобретал новые лекала. У меня было две помощницы – закройщицы Ольга и Юля. То, что мы не успевали сшить вместе днем, заканчивал по ночам я один, в нашем домашнем ателье. Так прошел год, снова наступила осень.
Никогда не забуду тот проклятый ноябрь 89-го года, тот промерзший насквозь сумрачный день, когда Саша внезапно приехал к нам домой. Последние месяцы он казался подавленным, его явно что-то мучило, какая-то проблема, какой-то неразрешимый вопрос. Вот и сейчас он долго разговаривал с родителями, пытался скрыть тревогу, но все равно она ощущалась всеми нами. Жена его в очередной раз уехала домой, оставив его в одиночестве, однако видно было, что дело здесь не в семейных размолвках. Впрочем, на все мои вопросы Саша отвечал лишь, что «главное в жизни – семья», а потом, после долгого молчания, вдруг добавил: «У меня в жизни обязательно все будет хорошо, я встречу женщину, которая меня поймет и родит мне детей». Разумеется, я тут же бросился уверять его, что все так и будет, на что Саша проговорил: «Посмотрим…», и это мне уже совсем не понравилось.
– Брат, я приеду к тебе завтра сразу после работы и пробуду с тобой несколько дней, как всегда – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – И мы поговорим, и потом заедем за Колей, чтобы решить все с твоим тридцатилетием.
До юбилея оставалось несколько дней. Он снова помолчал, потом кивнул и добавил:
– Только приезжай не раньше семи – у меня важная встреча.
Не знаю отчего, но упоминание об этой таинственной встрече не понравилось мне еще больше. Мне казалось, что он не договаривает, что хочет поделиться со мной чем-то важным. Все бы отдал сейчас, чтобы вернуть этот момент. Почему я не заорал, не схватил его, не вытряс из него признание? Вместо этого я оставил его один на один с людьми, предавшими его. Получается, что в какой-то степени я тоже его тогда предал.
Весь следующий день я ходил сам не свой. Тугие узлы скручивались, запутывались в моей душе. Я с трудом дождался вечера и ринулся к Саше.
В квартире его горел свет – я увидел его еще со двора, машина была припаркована у подъезда, капот был холодный, и, помню, я еще подумал тогда: это хорошо – значит, он дома. Я вбежал на третий этаж и позвонил. Саша не откликнулся. Я звонил и стучал, и почти кричал уже: «Ну же! Открой, наконец, эту чертову дверь! »… В замочной скважине я видел ключ, вставленный с внутренней стороны.
Я спустился вниз и принялся названивать ему из телефонной будки по соседству. Вдруг он задремал, думал я, и вот сейчас я разбужу его. Я даже крикнул пару раз с улицы в сторону его окон в безумной надежде, что он меня услышит. Чувствуя, как проваливаюсь в смертельную тоску, я снова бросился к его двери. Ключа в замочной скважине не было. Мне никто не открыл. Меня била дрожь, сердце зашлось бешеным галопом, кровь стучала в висках.
Все из той же телефонной будки я обзвонил всех родных и знакомых, и потом просто стоял у его машины, стараясь не думать… просто не думать. Вдруг повалил снег, он шел все сильней, пока не превратился в настоящую пургу – первую в этом году, почему-то именно в этот день. Я промок до нитки, стоя под гигантскими снежными хлопьями, которые быстро заметали тротуары, карнизы, машины, скамейки…
Первым примчался брат Коля, затем появился Арнольд, и мы еще раз, теперь уже вместе, осмотрели все вокруг. В том, что произошло непоправимое, сомнений практически не оставалось. Я вызвал милицию, а потом сразу вместе с Арнольдом принялся выламывать ногами входную дверь Сашиной квартиры. Коля же кинулся на соседский балкон, так что мы все трое оказались внутри почти одновременно. Конечно, было уже поздно.
Я увидел Сашу, и можно было бы подумать, что он спит, если можно себе представить человека, спящего стоя на коленях с веревкой на шее. Веревка тянулась от потолочного крюка, и лицо брата выражало одновременно покой и ужас. Я слышал, как страшно кричит Коля, и сам застонал хрипло и безнадежно, как раненый зверь. Это был сон, сон…
Дальше начался какой-то сплошной кошмар, прибывшие оперативники осматривали квартиру, мы вынули Сашино тело из петли и положили его на диван. Ни у кого из нас не было слов, и мне казалось, что я медленно погружаюсь в безграничный океан скорби. Коля отчего-то повторил шёпотом несколько раз: «Отольются еще кошке мышкины слезы». Было ясно, что все неспроста.
По беспорядку в квартире, по разбросанным повсюду вещам и синякам, и гематомам на теле нашего брата было очевидно, что произошло убийство. Страшных гостей, с которыми у Саши была назначена та роковая встреча, было несколько, и они ему были знакомы. Он сам пустил их в дом, а потом случилось то, что случилось. Уже прибыла «скорая», чтобы везти Сашу в морг, криминалисты все бродили по квартире, снимали отпечатки и щелкали камерами. Опросили соседей, и они показали, что примерно час назад слышали шум передвигаемой мебели и звуки борьбы. Наконец, кто-то догадался позвонить родителям. Приехал отец, за ним – наш дядя Борис.
