— Ну, вечером, пожалуй, не стоит, у меня там жильцы беспокойные… — я почесал голову. — Я их это, предупрежу. Чтобы в охотничий домик перебирались. А дела вы будете вести с Тимофеем Табачниковым. Вы не пугайтесь, он это… Немного кот. Не повезло человеку, его ведьма прокляла, теперь представляет собой здоровенного кота. Однако — хватка у него деловая, дотошный, хозяйственный… С ним обсудите все нюансы, но не раньше воскресенья.
— Хо! С котом мы сладим! — зашумели кхазады. — Коты — скотина полезная! Так что, хозяин — по рукам?
— Однако, подождите, — я погрозил пальцем. — Я документы изучу сегодня, и к Отто зайду. Вдруг вы там в смету автокран-шестидесятитонник включили или еще какой метростроительный землепроходчик!
— Обижаете, хозяин! Мы ж с понятием! Нам лишнего не надо, только все, что для дела! Тем паче — контракт долгосрочный, объектов впереди много… — их суета явно говорила о том, что где-то ни хитрили. — Ну какой шестидесятитонник, о чем вообще речь, за кого вы нас принимаете?
Спровадив кхазадов-строителей, я наконец, уселся за стол на кухне с чашкой любимого черного чая, с чабрецом, и разложил перед собой потрепанные бумаги.
— Да ну к бесам! — я не выдержал и заржал.
Автокран там, в смете, все-таки был. Правда, не на шестьдесят тонн, а на шестнадцать, но все-таки, все-таки… Кхазады — страшный народ!
Рикович позвонил внезапно. После того, как мы с ним плотно отработали на зимних каникулах в Солигорских штольнях, где на месте гибели шахтеров открылся прорыв Хтони, и в Новой Гуте, на тамошних незамерзающих болотах с ядовитыми испарениями, от которых кожа слазит до самых костей у всех, кроме нулевок и сталкеров в скафандрах или костюмах РХБЗ… И вот теперь — телефон завибрировал и на экране высветилось дурацкое слово «Целовальник», которым у меня был подписан Иван Иванович. Медленно выдохнув, я свайпнул по экрану и сказал:
— Однако, здравствуйте.
— И вам добрейшего вечерочка… — голос Риковича источал елей, что обозначало надвигающиеся проблемы. — Не желаете ли автомобильную прогулку на сто семьдесят километров?
— В Хтонь? — обреченно спросил я.
— В нее, родимую, — показушно вздохнул сыскарь. — Поехали, забрали записи камер наружного наблюдения с сервера — и вернулись обратно. Мне проще тебя привлечь, чем по официальным каналам рейд организовывать.
— А куда едем-то? — я не мог не спросить.
— Не лезь поперед батьки в пекло! — отрезал Иван Иванович. — В машине и узнаешь, не телефонный разговор. Оденься тепло, утром будет минус пятнадцать!
— У меня уроки с двенадцати! — попытался побрыкаться я. — И ветрянка в кабинете, готовиться долго!
— В одиннадцать будешь в Вышемире, слово даю. Собирайся! Мы уже тут, — он просто форменным образом выкручивал мне руки!
— За кофе заскочим? — с надеждой спросил я, грустно глядя на замусоленные шиферовские бумажки.
— Будет тебе кофе, обеспечим, — с некоторым сомнением в голосе проговорил Рикович.
Если минус пятнадцать — то лисья доха была бы кстати, но я еще с ума не сошел, в Хтонь в дохе идти. Благо, родной Поисковый батальон обеспечил и зимним комплектом формы, и с собой его демобилизовавшимся тоже давали. Так что толстенная куртка с капюшоном, утепленные штаны и шапка-ушанка мехом внутрь у меня имелись. Оливкового цвета. Конечно — олива для зимы не очень подходит, но в случае необходимости предполагался маскхалат. Его с собой, правда, нам не давали. Да и черт с ним…
Я сунул в рюкзак смену белья, аптечку, бутылку воды, кинул пару банок тушенки и начатую булку хлеба, прихватил лопатку и нож, допил в два глотка вкуснейший чай с чабрецом, швырнул кружку в раковину и, выйдя на лестничную площадку, стал закрывать дверь на все замки.
— На часах — двадцать один тридцать, — сообщил мне Зборовский, который сидел на ступенях со своим кофе. А потом спросил: — Куда тебя несет? Зачем это тебе? Пепеляев, у тебя не жизнь, а сплошная эклектика! Чего ты суетишься, определись уже с генеральной линией и гни ее!
— Не-а, — ухмыльнулся я. — Не пойдет. Слишком много всего вокруг происходит. Понимаешь, Женек, я ведь это… Ну, в состоянии овоща был…
Тут я ненадолго заткнулся, проглатывая часть фраз, которые хотел сказать. Все-таки местный Гоша в больничке пролежал не так долго. И всех прелестей кучи наследственных заболеваний вкусить не успел, ему ведь всего-то двадцать пять годиков, скоро будет двадцать шесть… Это я из тридцати пяти лет жизни пять лет глотал таблетки пригоршнями и передвигался со скоростью галапагосской черепахи.
— В общем, нравится мне жить, Зборовский, — подытожил я. — Жизнь она страшно интересная, и мне очень хочется всю ее пощупать. Но и школу я бросить не могу, потому как школа — это то, что я умею лучше всего.
— Даже лучше, чем бить всяких проходимцев лопаткой? — он кивнул на шанцевый инструмент, который я до сих пор не удосужился подцепить на положенное ему место.
— Даже лучше, чем это, ага, — закивал я. — Дай кофе, а? А то сыскари мои небось какую-нибудь бурду «три в одном пополам с говном» намешают а мне потом — пей…
— Погоди, сейчас! — он сделал успокаивающий жест.
