Отодвинулась задвижка, и рука в тактической перчатке передала что-то шуршащее.
— Держи! Протеиновый батончик «Медоед» со вкусом кофе! — он торжественно вручил мне его и подозрительно принюхался. — Это что там у тебя такое в кружечке?
— А этого вам знать не надобно, сударь мой целовальник! — погрозил я ему батончиком «Медоед». — Это мое личное дело! И теперь я буду пить кофе со вкусом коньяка и закусывать это дело батончиком со вкусом кофе — прямо у тебя на виду. А ты — смотри и завидуй, раз такой вредный! Ладно, ладно, Иван Иванович, стаканчик-то у тебя тут какой-нибудь есть? Отолью тебе половину, в конце концов…
— Добрейшей души ты человек! — расплылся в улыбке сыскарь. — Интеллигентный! Очень я тебя люблю-уважаю, Пепеляев!
— САМ ТЫ — ЧЕЛОВЕК! — подал голос дракон. — ГЕ-ОР-ГИЙ, НАС ВТЯГИВАЮТ В ЛЮТЫЙ БЛУДНЯК, ХВОСТОМ ЧУЮ!
И я вовсе не собирался с ним спорить. Я тоже это чувствовал — тем самым местом, откуда у человеков хвосты не растут, к какому бы виду хомо они ни относились.
Поразительно, как быстро природа забирает свое. Даже в Хтони, источающей странные губительные миазмы и оскверняющей все вокруг, трава и деревья, дикие животные, птицы и насекомые чувствовали себя порой довольно комфортно, пусть и принимали иногда весьма странные и причудливые формы.
Я смотрел на зимний Славутич и понять не мог, где видал нечто похожее? Поглощенный Аномалией город посреди окружающих его зимних лесов и заливных лугов, рядом с речной гладью Припяти, покрытой льдом, являлся настоящим островком осени. Ни единой крупинки снега, никакой изморози: деревья с неопавшими желтыми листьями, бурьян и ковыль, правивший бал на улицах и тротуарах… Молодые, тоже — желтые от пожухлой листвы, паростки деревьев пробивались сквозь бетонные козырьки крылечек и крыши домов. Бурые, иссохшие вьюнки и плющеподобные растения заплетали фасады домов, беседки, детские площадки… Тут и там можно было увидеть красные грудки снегирей, оккупировавших рябину. Снег вокруг города был покрыт многочисленными следами: уж характерный заячий рисунок, или очень напоминающие собачьи отпечатки лап пары лис я различить мог!
Да что там — у окраин домов паслось стадо косуль, уж не знаю, что они там нашли съедобного… Грациозные животные прядали ушами, переступали с ноги на ногу, поднимали головы, оглядываясь — и сорвались в галоп, прочь от города по снежному полю, едва увидев меня.
Почему я все это разглядел ночной порой, в густой тьме, едва-едва разбавленной лунным и звездным светом? Да потому, что драконье зрение лучше любого прибора ночного видения!
Именно благодаря чудо-глазкам я мог авторитетно заявить: летом здесь наверняка и вовсе были настоящие джунгли! И это все совсем не походило ни на одну из Хтоней, которые я повидал до этого. Где странные существа, измененные скверной? Големы, чудища, ожившие растения и хищные лужи? Где кровавые фонтаны, гигантские насекомые и порождения ночных кошмаров типа пауков с человеческими телами или зубастых сараев? Ни-че-го!
— Сервисный центр, второй этаж, блок памяти, — пробормотал я, и быстрым шагом двинул к городу. — Что может пойти не так?
Дерьмовые предчувствия глодали меня изнутри. События последних недель весьма прозрачно намекали: в покое меня не оставят. Нет, я не думал, что Рикович мог меня подставить, слишком многим мы были повязаны. Да и знал он обо мне тоже много, и понимал, что я — парень способный, и всегда остается вероятность, что мне удастся выбраться из самой изощренной ловушки. Потому что дракон — это… Это дракон. И нулевка — это нулевка. А когда они оба вместе — то получается…
— ДА ХОРОШ УЖЕ СЕБЯ НАХВАЛИВАТЬ! — буркнул Пепел. — ГЛЯ, КАКАЯ УБЛЮДСКАЯ ШТУКА НАД ГОРОДОМ ЛЕТАЕТ!
Над Ревельским кварталом, выполненном в стиле эдакой патриархальной фахверковой Европы, действительно летала ШТУКА. Что-то типа морского ежа метров двух в диаметре парило себе, нарезало спирали над черепичными крышами уютных трехэтажных многоквартирных домиков. Вокруг этой ШТУКИ воздух рябил, как будто горячее марево над раскаленным летним асфальтом. Спустя несколько мгновений откуда-то появился еще один игольчатый шар — чуть крупнее первого, и они стали кружить вместе, в неком странном танце.
— Однако! — сказал я, и пошел в сторону города, насвистывая под нос мелодию, которую слышал миллион раз неизвестно где, но точно не на Тверди — «Полет Кондора», и поглядывая на небо.
Штук было уже три.
Ревельский квартал с его эстляндскими уютными домишками сменился кварталом Эриваньским — с явно южным колоритом. Строения здесь были сплошь желтоватые, на каждом крыльце — затейливые панно, а декоративные слоны на детских площадках — с такими внушительными хоботами, что сразу становилось понятно — кавказцы делали!
