<p>Дневник</p><p>22.04.1992</p>Сыночек больно много кушал, что не положено в его-то месяцы. Задирал ножки, поднимал голову. Спина изгибалась дугой, он покачивался совсем неуклюже, словно черепаха на панцире. Ничего не выходило, но настырность умиляла. Гримасничал и даже, казалось, злился. Мордочка делалась морщинистой, как у мопса. Время от времени, ноги заваливались набок и малость торчали из кроватки, что меня встревожило. Докупила дощечки и заколотила щели. Неумело, чего уж. Боялась, сбежит однажды.
Я совсем не высыпалась. Лень сбивала меня с толку. Малыш просыпался два, а то и три раза каждую ночь. В нем узнавался мой аппетит. 22:40. Уже час пишу жалкие пару абзацев. Пространные мысли волком тащат подальше от дневника, но мне это нужно.
Илюша нередко засыпал со мной. Посреди ночи вопил в ухо, кушать просил. В полудреме оголяла грудь, досыта кормила, а после засыпала.
Это гадкое сновидение…Сладость почувствовалась в слюне. Поцелуи совсем мокрые. Не видела его лица, хотела оторваться. Он вцепился яростно, почти не давал дышать. Руки его по-настоящему тяжелые, как металлические. Холодные. Лишь на миг удалось увернуться, пока ласкал шею. Громко причмокивал, кошачий язык нежно шарпал кожу. Мурашки осыпали тело. С дыханием прорезались приглушенные стоны. Засасывал нижнюю губу, нежно оттягивал и пропускал сквозь неплотно сжатые зубы. Держал обеими руками волосы, взялся у самых корней. Влажные губы скользили от лица к шее и обратно.
Он лежал сбоку. Левую руку положил на бедро, на внутреннюю поверхность, чуть выше колена. Пальцы ползли выше, вот их подушечки уже поглаживали намокшее белье. Гладил едва ощутимо, призрачно. Заложенные уши едва улавливали визг безумного ветра, но прочие звуки улетучивались.
Задрал рубашку, рука порхнула на грудь, вторая по-прежнему крепко держала волосы. Покусывал сосок. Заискрилась приятная боль, я готова была терпеть ее. Взглянула на грудь: та выглядела небольшой и упругой, как прежде. Вспомнила былую чувствительность, ощущала каждое прикосновение.
